Чтение онлайн

Свернув в сторону административного корпуса, где располагался лекционный зал, Мария Станиславовна на ходу стянула чёрное пальто и облачилась в безупречно выглаженный халат, чувствуя, как вместе с белоснежной тканью, пахнущей стиральным порошком, её облекает невидимая защитная оболочка, непробиваемый панцирь бесчувственной отстранённости автомата со стеклянными глазами и вежливой полуулыбкой. В автоматическом режиме нет места страху, сомнениям, мечтам и прочим лишним мыслям, есть только точно выверенные действия, вследствие машинальности оставляющие о себе весьма расплывчатые воспоминания, лишённые подробностей и не сопровождающиеся желанием оживлять их в памяти.

***

За временем Мария Станиславовна не следила – в бесцветном конференц-зале, где проходило собрание кафедры психиатрии, оно тянулось невыносимо медленно, словно во вселенские песочные часы налили густой смолы. Разговоры окружающих, в которых, к счастью, участвовать не требовалось, почти не доходили до сознания, скользя по его поверхности, точно капли дождя по стеклу. Что-то происходило, но Мария Станиславовна смотрела прямо перед собой и видела лишь пустоту, лишающую смысла любые события и слова.

Что-то происходило, но она не участвовала в этом – куда-то шла и с кем-то говорила лишь её автоматизированная оболочка, надёжно изолирующая забившееся внутри растерянное и напуганное существо от любых контактов с угрожающей действительностью. Автомат, благословенный автомат милосердно взял на себя выполнение всех надлежащих функций. Сам находил дорогу к нужному отделению среди путаных тропинок между корпусами, сам здоровался, улыбался, разговаривал и записывал, записывал, записывал…

Второй год ординатуры для Марии Станиславовны начинался с глубочайшего разочарования не только в жизни, но и в выбранной специальности. Как можно кому-то помочь, если не можешь помочь даже себе? Да и можно ли вообще кому-то действительно помочь таким способом, который предлагает традиционная психиатрия?

Однако вместо поиска ответов на эти вопросы, не дающие ей покоя, Мария Станиславовна уже давно смирилась с тем, что предстоящий учебный год, как и предыдущий, проведёт за бессмысленной бумажной волокитой, по временам прерываемой врачебными обходами и беседами со страждущими. Облегчить их мучения она была не в силах и не имела ни малейшего представления о том, как это сделать; оставалось лишь притворяться, что всё под контролем. Заученные фразы, напускная уверенность и выказываемое больным притворное сочувствие вызывали у неё отвращение к самой себе. То, что со временем большинству пациентов становилось лучше, представлялось настоящим чудом, не способным, однако, заставить разочарованного ординатора вновь поверить в силу современного врачевания.

Белый халат был спасительным камуфляжем, но даже под ним чувство вины за непростительный самообман продолжало камнем давить на сердце. Марии Станиславовне казалось, что она взаперти, несмотря на наличие в кармане золочёного четырёхгранного ключа, открывающего все больничные двери. Пациенты рано или поздно выходят из-за железных дверей, а ей, пойманной в ловушке собственных мыслей, никогда не выбраться из-под чуждой личины. Была в этом какая-то горькая ирония.

***

Ожидания имеют свойство осуществляться. Далеко не всегда – с очевидностью, и тем не менее неумолимо.

Особенно это заметно в отношении мрачных и безрадостных ожиданий, когда готовишься к худшему, но, вопреки известной поговорке, не надеешься этого избежать. Иными словами, искренне веришь, что впереди тебя не ждёт ничего хорошего и единственное, что можно сделать – как-то убить время, чтобы оно поскорее подошло к концу.

Хотя бы с отделением повезло. Пятнадцатое, острое мужское – большую часть первого года Мария Станиславовна провела именно здесь. Врачи, медсёстры, санитары – все знакомые, даже некоторых пациентов она видела прежде.

И снова ей предстояло целыми днями сидеть в ординаторской, печатать длинные анамнезы и писать дневники в компании заведующего и врача. Те с первых дней знакомства были самим добродушием и во всём старались ей помогать. Возможно потому, что память о собственной долгой учёбе была свежа – обоим не исполнилось ещё и тридцати.

Сан Саныч – заведующий, чрезвычайно живой, беспокойный, порывисто-взбудораженный даже порой – учил её подбирать препараты и оформлять документы. Да и как тут не быть взбудораженным, спрашивается, когда, кроме заведования отделением на сорок коек, ведёшь частную практику с выездами на дом да ещё «поддежуриваешь» на полставки в другой больнице?

Павел Сергеевич, закончивший ординатуру всего пару лет назад, вдумчивый, проницательный, мягкий и степенный не по годам, делился с ней книгами из своей обширной коллекции – такими, что не во всякой библиотеке сыщешь, – и она поглощала их с трепетным упоением.

Марии Станиславовне не на что было жаловаться. Она давно привыкла к этому отделению – пожалуй, могла бы даже назвать его уютным, – прониклась сдержанной, но искренней симпатией к врачам. И сейчас ей было горько и тошно от собственного притворства перед теми, кто ей доверяет.

Ожидания имеют свойство осуществляться, поэтому столь угнетающая шаблонным однообразием бумажная рутина, в неизбежности которой Мария Станиславовна была убеждена, почти целиком поглотила её первый учебный день.

Из больничного арсенала в очередной раз исчезли некоторые лекарства, о чём сообщили утром – обычное дело, закончились в аптеке, а новых не привезли, – и обитателям ординаторской пришлось срочно менять лечение всем пациентам, которые их получали.

Сан Саныч, всё принимавший близко к сердцу, сидел с краю стола как в воду опущенный, беспокойно крутя пальцами ручку вместо того, чтобы использовать её по назначению, и в мрачных красках расписывал, какой бедлам теперь наступит. Невозмутимый Павел Сергеевич и Мария Станиславовна, расположившись друг напротив друга, смиренно заполняли стопку медицинских карт, исправляя во всех назначениях трифтазин на галоперидол и амитриптилин на феварин.

– Это же невозможно! Препараты разного действия, – сетовал Сан Саныч.

– Ничего, полечим чем есть, – не прерывая письма, отзывался Павел Сергеевич.

– Вот подожди, сейчас начнётся, – не унимался заведующий. – У меня десять человек на амитриптилине шло, другие антидепрессанты им всё равно что вода. А этот Болтунов, третий месяц лежит который… Как я ему трифтазин назначил – всё, другой человек. Выписывать собрался на следующей неделе, а тут – на тебе. Короче, жди массового обострения.