Чтение онлайн

— Вот, такое уже который час крутят, — закивала головой старушка. — Музыку какую-то непонятную дадут на полчасика и — опять повторяют, как заведенные. Понял, Максимушка? Анархисты нынче в городе и — точно по твою душу прибудут…

— Почему ж непременно по мою-то душу? — попробовал возразить пролетарий, подтягивая снова трусы. — Им городское начальство нужно, а я — кто такой? токарь обыкновенный, ну, по фрезерному делу могу чуток или там по сверлильному…

Максим явно не выспался, да и ледяные конечности Таньки не добавили ему бодрости и ясности мышления. Примерно так, но в других, более народных выражениях и сказала ему об этом тетушка Мария.

— Ты, прям, как дитя неразумное… а то, думаешь, соседи не знают? да весь квартал, что там квартал — всему району известно, что ты, голубчик, в эту самую Промзону, как в соседский сарай, когда захочешь, шастаешь… и глазки тут удивленные не делай, люди, они ведь такие, пусть молчат, за своего держат, да ты и есть свой, а только — всё видят и знают…

Взяв паузу, чтоб чуток передохнуть после искреннего и страстного монолога, старушка повернулась спиной к телевизору, по которому уже демонстрировали какой-то видовой фильм под классическую музыку, и слегка подпихнула Максима пониже спины:

— Шагай, давай, на кухню, бродяжка ты этакий… думать теперь надо, когда за тобой эти анархисты-антихристы явятся, и что тогда делать будем…

5

В маленьком и очень уютном буфете, обставленном вопреки остальному гостиничному интерьеру тяжелой дубовой мебелью под антиквариат, Мишелю и Нике подали удивительно вкусный кофе, именно такой, как любила блондинка: с пенкой, пьянящим ароматом, крепкий, сваренный от души. И — чай, такой же ароматный, только уже совсем по-своему, и, несмотря на ехидное замечание девушки в адрес поверенного, дегтярного, почти черного цвета. Мишель за своим цветом лица не следил и предпочитал, по возможности, употреблять очень крепкий напиток. Конечно же, Ника затребовала к кофе полдюжины пирожных самых разных сортов. «На пробу», — пояснила она своему спутнику с жадным аппетитным блеском в глазах. «И куда в нее столько вмешается, а еще интереснее, куда всё съеденное и выпитое девается, — задумчиво отхлебнул из тонкого стеклянного стакана в изящном мельхиоровом подстаканнике глоток ароматного цейлонского в смеси с индийским чая Мишель. — Сколько помню Нику, всегда ела, как грузчик после смены, ни в чем себе не отказывая. И никогда не злоупотребляла ни зарядкой, ни спортом, а про слово «диета» даже и не слышала… Бог, как обычно, несправедлив, давая кому-то всё, а кому-то — мучения, чтобы сохранить к тридцати годам хоть капельку внешней юной привлекательности…»

— Какая прелесть… — едва ли не промурлыкала Ника, низко склоняясь над «корзиночкой» и быстрым, розовым язычком, жадно, как в детстве, слизывая кремовую розочку, украшающую верхушку пирожного…

— Получаешь удовольствие? и без меня? — раздался негромкий, но отлично слышимый в маленьком, тихом помещении буфета голос.

У входа, с легкой смешинкой в глазах, застыл памятником самому себе Антон Карев. Повыше среднего роста, длинноволосый, настоящей вороной масти, с правильными чертами лица и пронзительно-голубыми глазами известный романист был одет в плотную, даже на взгляд тяжелую кожаную куртку, такие же брюки, заправленные в невысокие, «десантные» сапоги с застежками на голенищах.

Ника подняла лохматую головку, в янтарных, кошачьих глазах её плеснулась долгожданная искренняя радость, но — тут же исчезла под слегка насмешливыми словами:

— Ты, как обычно, к шапочному разбору, Антон… позавтракали мы давным-давно, а сладким я даже с лучшими друзьями не делюсь, сам знаешь — жадная я…

— А я на сладкое не претендую, — веско сказал, как отрезал, Антон, одним движением, будто скользнув по льду на коньках, оказавшись возле буфетной стойки. — Мне бы горького…

И замершей в напряжении, как кролик под взглядом удава, девушке за стойкой романист весело скомандовал:

— Джина! Двести, в один стакан и очень быстро… Кстати, у вас прелестный буфетик, барышня… А тебе, Мишель, пламенный привет от работников пера и клавиатуры!!!

— Ты не исправим, — нарочито вздохнула Ника, покачивая головой.

— У меня абстиненция, — пояснил Антон, ловко выхватывая из руки буфетчицы большой стакан, благоухающий запахом можжевельника. — Считай, не пил полночи, все утро и вот — до сих пор…

— И чем же ты таким занимался все это время? — подозрительно спросила Ника, демонстративно разглядывая очень заметно заляпанные дорожной грязью наружные стороны брюк и рукава куртки романиста.

Подняв вверх указательной палец левой руки, мол, слышал, не торопите, сейчас отвечу, Антон с жадностью припал губами к стакану с джином, ополовинил его в два глотка, удовлетворительно крякнул, слегка мотнув головой, и сказал, обращаясь к Нике, но поглядывая при этом на буфетчицу:

— Эх, закусить бы сейчас поцелуем в алые губки…

— Размечтался… — с легкой нарочитой брезгливостью сморщила носик блондинка. — Сначала скажи, где был и что делал…

— Да к тебе я рвался всем сердцем, легкими, почками, печенью и остальными частями тела, — засмеялся Антон, усаживаясь, наконец-то, за столик и водружая недопитый стакан с джином среди вазочек с пирожными, сахарницей, блюдцем с лимоном и чашкой кофе.

От Карева сильно пахло потом, кожей куртки, дорожной пылью, машинным маслом и крепкими сигаретами, пачку которых он немедленно извлек из кармана и бросил на столешницу. И был романист весь каким-то сильным, крепким, земным и простецким, особенно на фоне леденящего спокойствия Мишеля и пусть нарочитой, снобистской брезгливости, изображаемой Никой. И руки у него были сильными, мужскими, неухоженными, хоть и с ровно и коротко постриженными ногтями, но — не писательские руки, работящие.

Блондинка легким, едва уловимым движением накрыла своей ладонью ладонь Антона, обозначая принятое у них при встрече вместо устных приветствий рукопожатие, и пристально посмотрела в глаза своего мужчины.

— Про то, как концерт задержали, да не просто, а аж два раза, вы и так знаете, — улыбнулся Антон. — Звонил и тебе, и Мишелю из гримерки. Значит, поезд наш — тю-тю, пришлось выдумывать на ходу, как бы поскорее вас догнать, тем более, в столице мне после концерта и делать-то нечего было… Прямо на ходу, на сцене, считай, договорился с нашим клавишником, он же старый байкер, отошел, правда, немного от их регулярных развлечений, но мотоцикл всегда на ходу, разве что — заправиться пришлось по дороге…

— Ты — на мотике прямиком из столицы? — удивленно покачала головой Ника, широко раскрывая глаза. — И во сколько же ты выехал, бедолага?

— Ночью не рискнул, — сознался Антон. — Все-таки, лет уже пять за рулем не сидел, отвык совсем. Рассвело чуток, и — сразу рванул вслед за вами…

— Долго как-то получается, — неожиданно вмешался в разговор Мишель, скорее по своей бухгалтерской привычке подмечать неточности, чем желая уличить собеседника в некой преднамеренной лжи.