Чтение онлайн

А каково было маме в тот сумасшедший вечер? Не знаю и уже никогда не узнаю. Умерла мама.

9

Однако вернусь на мраморную лестницу, по которой поднималась, выписав командировку.

Третий этаж без лифта - высоковато. Хорошо, что сердце еще здоровое, а начнет пошаливать - что тогда? И все равно люблю свой дом. Уже давно предлагали отдельную двухкомнатную в районе новостроек - местные Черемушки, точно такие же, как во всех городах. Не соглашалась. Пускай нет лифта, горячей воды, мусоропровода, зато есть лестница с цветными стеклами, дворец детства. Ни на какие удобства не променяю своих кариатид, Артемиду с Солохой.

Отперла дверь, вошла, удивилась, что Митя дома. Совсем забыла, что у него каникулы.

Странная вещь, думала я, мое отношение к Мите. Когда он здесь, рядом, люблю его нежно, горжусь им. А нет его рядом - вроде бы забываю. Не то что Валюн. Тот всегда рядом.

Митя вышел навстречу, что-то дожевывая. Снял с меня пальто, повесил, принес тапочки. "Здравствуй, мама!" Улыбнулся. Удивительная у него улыбка! Как будто окно распахивается: легко, светло, весело. Скромен, невысок ростом - не в Бориса, тот долговяз, да и я не из маленьких. Серые глаза велики, что-то в них ночное, призрачное, как у тех, большеглазых, ушастых (как они там называются? Лемуры, что ли?). Зубы сероватые, с голубизной непрочны такие зубы, намается он с ними! Волосы редкие, цвет неопределенный, и уже вырос лоб, и уже светится на темени будущая лысина... А улыбнется - все отдай, мало!

– Митя, у меня новость. Завтра еду в Москву на конференцию аллергологов.

– А разве ты аллерголог? Не знал.

– Я сама не знала. Должен был поехать Главный, но в него, оказывается, "вступило". А вы тут без меня не пропадете?

– Когда это мы без тебя пропадали? Только скажи своему младшенькому, чтобы за хлебом ходил.

– Скажу. А где он, младшенький?

– Где-то в невесомости. Пришел из школы, портфель бросил, шею вымыл, втиснулся в новые джинсы и отчалил. Куда? Спрашивать бесполезно. Распустила ты его, мама.

– Я как будто обоих вас распустила.

– Мне это не страшно. Я образцово-показательный. А вот младшенький...

– Как бы мне хотелось, чтобы вы с Валюном жили дружно!

– Ничего не поделаешь. Разница поколений.

Митя старше Валюна на пять лет. Не очень много. Но я иногда ощущаю Митю старше самой себя...

Вечер прошел в сборах. Уложила вещи, сделала маникюр, вымыла голову, волосы по плечам - сохнут. Возня с этими волосами. Надо бы подстричься, а жаль. Такая коса - ровными, крупными звеньями, вроде колоса на гербе...

Двенадцатый час, а Валюна все нет. Вошла в угловую. Митя читал, теребя на макушке редкие пряди.

– Не тереби! Где твой брат, не знаешь ли?

– А кто его знает. Он теперь и ночевать не всегда приходит. Ты на дежурство, и он - на свое. Говорит, слушает диски с ребятами. Поди проверь. Ты бы занялась его воспитанием. Не мое дело, не надо бы вмешиваться, но добром это не кончится. На носу весна, выпускные экзамены, а он, задрав хвост, - по крышам, по крышам. Ученье совсем забросил. Нахватает троек - куда с таким аттестатом сунешься?

Сейчас, не улыбаясь, Митя совсем был нехорош. И очень похож на Бориса. Не молодого, а позднего, с язвой.

Прав, конечно. Но зачем он мне это все говорит сегодня, накануне отъезда? Думает, что за ночь успею воспитать Валюна?

Воспитание, воспитание... Я своих детей скорее всего никак не воспитывала. Всегда на работе, а они росли как придется. Есть дети, которых и не надо воспитывать. Растут себе как трава. Таков мой Митя. Никто его особенно не воспитывал, а вырос порядочным, твердым, прилежным. Человеком долга. Другое дело - Валюн. Этот не рос как трава. Не хватало ему настоящей, твердой руки. Лучше - мужской, а в крайнем случае женской. Но твердой.

А как неотразимо хорош был Валюн в раннем детстве! Никто не мог пройти мимо, не залюбовавшись его глазами. Не только красота - душа в них светилась. Жалел каждую птичку, каждого паршивого котенка. Выходил кормить голубей, воробьев...

Навсегда запомнился случай. Шли мы с ним по улице. Было ему года три с половиной, четыре. На асфальте, прислонясь спиной к дому, сидел старик нищий. Рядом - шапка с медяками. Не такое частое теперь зрелище - нищий. Я бросила в шапку какую-то мелочь. Пошла дальше не оглядываясь. Вела Валюна за руку, а он, как завороженный, все оборачивался назад, к старику. Мне, как всегда, было некогда (в поликлинику, что ли, вела я тогда мальчика? Уже не помню. А разговор помню отлично).

– Мама, что он тут делает?

– Просит.

– Чего просит?

– Денег. Ты же видел, я ему дала.

Пауза. Что-то варит внутри себя. Потом:

– Неужели он один? Никто его не кормит?

– Наверно, один.

– Разве у него нет детей?

– Наверно, нет.

– И мамы тоже нет?

– Скорее всего нет.

Наконец в полном отчаянии:

– Неужели у него _даже бабушки_ нет?

Валюн готов был тут же, на улице, взять к нам домой старика, вымыть его, накормить, позаботиться. Почему нельзя?

Доброта была в нем безграничная, святая. Куда она потом делась? По мере того как Валюн вырастал, доброта сменялась в нем эгоизмом, эгоизм жестокостью. И все=таки я его любила. Видела в нем того же сияюще-черноглазого, безмерно доброго, который так искренне тревожился о нищем... А Митя не видел.

– Тебе, будущему врачу, - сказала я, - не мешало бы самому воспитаться. Если ты больным такие нотации будешь читать, они тебя не полюбят.

– Мне и не надо, чтобы они меня любили. Надо, чтобы лечились и выздоравливали.

– А для этого как раз нужно, чтобы больной любил своего врача. Любовался им, если хочешь.

– Во мне-то любоваться нечем. Что же, во врачи одним красавцам идти? Знаю, что некрасив, - мрачно добавил он.
– В этом плане для роли врача больше подошел бы младшенький. Но ему, к сожалению, никакой вуз не светит. Пойдет в армию.

– Ничего страшного. Не он первый, не он последний.

Сказала - и соврала. Мне именно страшно было за Валюна. Какой-то неустойчивый, незащищенный...