Перелом
Шрифт:
Устали ноги. Устали уши от музыки. Попрощаться с сыном, а там и уехать. Опять подловила Люсю:
– Люся, я устала. Мне бы с Валей попрощаться, и я бы уехала. Скажите ему, пожалуйста. Пусть выйдет ко мне ненадолго.
Прощаться с Валюном мне пришлось в ванной. Обе комнаты полны танцующих. В одной комнате музыка орала одно, в другой - совсем другое. В ванной препротивно пахло. Моя ванная... Мои махровые полотенца... показалось, и от них разит перегаром. Вошел Валюн - пьяный, но умеренно. Я его обняла, он обнял меня. Постояли, обнявшись.
– Валюн...
– Мамочка...
Выше меня на целую голову. Снизу вверх взглянула ему в лицо. Вдруг в этом взрослом, погрубевшем лице высветился тот самый добрый Валюн, который пожалел старика нищего...
– Мамочка, я понимаю, что вел себя безобразно, я перед тобой виноват... Но ты не думай, что я навсегда пропащий, обещаю тебе, я стану другим. Веришь?
– Я, наоборот, не верю, что ты такой плохой, каким притворялся.
– Ничего я не притворялся. Просто так вышло.
– Милый мой, не живи, "как вышло", делай сам себя, свою жизнь. Сознательно.
– Я понимаю.
Были мы с ним вдвоем в этой дурно пахнущей ванной, по-настоящему вдвоем, и в эти минуты я была счастлива. Но тут из коридора Наташин голос: "Валерка!", и он: "Иду!" Поцеловал меня, уже отсутствующий, и вышел.
Я - к Мите:
– Прошу тебя, вызови такси. Ты меня отвезешь?
– Разумеется.
Митя был совершенно трезв (он вообще трезвенник, эталон семьянина). В такси сказал:
– Ну вот теперь, когда Валька уедет, ты сможешь вернуться домой. Наташку, я надеюсь, заберут родители. Она же там прописана. Не захотят выселим через милицию...
– Митя, как ты можешь? Ведь она жена твоего брата.
– Мне и брат-то чужой, а она тем более. Эти дурацкие проводы! Я был против. Настояла Людмила.
"Людмила" - что-то новое...
– Люся - золото, - сказала я.
– Знаю. Этого мне втолковывать не надо. Так давай о деле. Ты вернешься домой. А я за эти два года скоплю на кооператив...
Так вот почему он так тянет из себя жилы! Копит на кооператив ненужный. Сказать? Скажу:
– Я не вернусь, Митя. Я вышла замуж за доктора Чагина.
– Как? Когда?
– Уже два месяца. Мне давно надо было вам сказать...
– Что ж не сказала?
– Да так... Стыдно было.
– А сейчас тебе не стыдно?
– Стыдно.
Гора с плеч: сказано. Митя молчал всю остальную дорогу. Доехали. Помог мне выйти, расплатился, отпустил маши-ну. Мрачен. Проводил до двери.
– Может быть, зайдешь?
– В другой раз.
Из окна я видела, как он уходил. Сгорбившись, засунув руки в карманы. Пальтишко жиденькое. Фонарь качался, как безумный, тени бегали.
Что я могла сказать в свое оправдание? Ну что?
31
Тихо как-то стало в моем доме. Тихо и невесело. Мой любимый (я все чаще называла его так, разумеется, мысленно) становился угрюмее, молчаливее, улыбался реже. Он и раньше-то нечасто меня баловал, а теперь и совсем. Мне все казалось, я перед ним виновата. Зависимость от него все крепче.
Митя не появлялся. Люся, как раньше, ходила раз в неделю, убирала. От нее я узнавала: как там? Оказывается, Наташа по-прежнему живет с ними.
– Была в положении, сделала аборт. Поплакала. Здоровье не ахти. Куда ее такую гнать? Оставила. Дмитрий Борисыч поначалу был против, потом: "Делай, как хочешь". Самоустранился.
Но что меня удивило несказанно, это что Наташа пошла работать! Да-да! Люся устроила ее к себе на фабрику, ученицей.
– Ну и как она? Справляется?
– Да ничего. Похуже других, но все-таки чего-то вырабатывает. Я иной раз помогу. Худо, что поспать любит. Прямо спящая красавица. Утром будишь ее, будишь... А когда проснется, - не хуже людей.
– Митя как с ней? Не придирается?
– А чего ему придираться? Я ее на себя взяла.
– Валя-то пишет ей?
– Одно письмецо прислал за все время. Пишет, все нормально, не беспокойся.
Все нормально... И у меня, и у них - все нормально.
С Чагиным, с тех пор как он стал (числился) моим мужем, стали мы не ближе, а дальше. Редко-редко разговоримся по-прежнему. Был какой-то вечер получше других. Зашел у нас разговор о московской больнице. Странно, но ни разу мы эту тему не затрагивали. Видно, винил он себя, что вовремя меня оттуда не взял... Но на этот раз разговор зашел; слово за слово я рассказала ему и про то, как лежала на вытяжении и про своих сопалатниц. Про покойную Дарью Ивановну, про дружбу с нею, про ночные с ней разговоры. Про Ольгу Матвеевну, плакавшую, меня провожая. Про Зину Савельеву и про ее мать Марью Михайловну. Про маленького Владика с его пичужьей повадкой, с сиянием вокруг головы.
– И что с ними стало дальше?
– спросил Чагин.
– С Зиной, Марьей Михайловной, Владиком?
– Не знаю.
– Как не знаете? И не поинтересовались? Значит, вы не настоящий врач. Ведь они - ваши больные.
– Не мои они были больные. Я сама тогда была больная.
– Больная не больная, врач - всегда врач.
Больше об этом разговора не было. Принял к сведению, и все. Понял, что я не настоящий врач. Стал со мной еще суровее, еще суше.
Все чаще мне приходило в голову: может быть, разорвать этот нелепый брак, уехать? Но куда? Некуда мне было ехать.
Проходила весна, начиналось лето. Лето жаркое, с частыми грозами. Ветром трепало ивы на улице. Одну даже свалило. Неожиданно Чагин собрался в отпуск. Давно он не брал отпуска, накопились "недогуленные" недели за несколько лет. Сообщил мне, как всегда теперь, сухо, что уезжает.
– Надолго ли? И куда?
– На родину, в Смоленск. А потом - в разные другие места. Надолго ли? Как придется. Дела.
Кажется, именно в Смоленске погибла его семья. Что ж, пускай едет. Посетить могилы? Вероятнее всего, и могил не осталось.