Чтение онлайн

Больно, больно хоронить живое сердце. А жить с ним еще больнее.

Ничего, выживет.

Сейчас, только горло перестанет сводить судорогой, только дышать начнет... Рыдала она долго, в голос, трясясь и вздрагивая. А после прилегла обессиленная и тупо смотрела в одну точку. Мысли вяло ползали, не оформляясь во что-то конкретное, вернее оформляясь, но в то, чего не хотелось принимать, но надо. Оплакала свою потерю. Оплакала.

За окном стемнело, наступил вечер, поужинать бы, но не хочется. Майка заставила себя встать, поставить чайник, подумала и пожарила себе картошку, много, полную сковородку. Странное дело, но после хорошей порции жареной картошки жизнь показалась намного приятнее.

Майка даже смогла мрачно усмехнуться:

– Если вас трамвай задавит, вы сначала вскрикнете, раз задавит, два задавит, а потом привыкнете.

Это сколько уже раз, получается, ее 'трамвай задавил'? Два раза как минимум? Если не считать мелких 'наездов'. Ха-ха! Да она ветеран просто...

Было бы смешно, если не так грустно. Девушка обвела взглядом квартиру. А не заняться ли уборкой? Глянула на часы, вроде не так поздно, самое время сделать генеральную уборку в шкафу. Пожалуй, самое время!

***

С того дня мир сузился, и работа и подготовка к аспирантуре стала единственным, что волновало Майю Сухову. Глеб Давыдович был ею доволен, помогал, она даже удивлялась, что такой занятой человек ухитряется для нее время выкраивать, и благодарна ему была безмерно. А еще скоро в Универе началась сессия, только успевай поворачиваться, совершенно некогда думать обо всякой ерунде. Ну, по ночам плакала, конечно. Но уже стало легче, отпустило.

***

Марченков с Беспольским тоже, наконец, добрались до своей 'земли обетованной'. Не стоит останавливаться на освещении всех граней 'их' бюрократии и специфики социального устройства, а также этапов адаптации советских эмигрантов в демократическое общество. Коснемся лишь некоторых моментов из жизни наших героев. Когда схлынули первые впечатления и эйфория, началась новая жизнь, в которой оказалось много неожиданного и не всегда приятного.

Во-первых, выяснилось, что двигать Американскую науку вперед им не грозит. Родственники Роксы с Нелькой, как услышали об их творческих планах, долго покатывались со смеху, а когда закончили смеяться предложили им богатый выбор рабочих профессий самой низкой квалификации, начиная от мойщика стекол на бензоколонке до грузчика в супермаркете. Ндааа... Правда, утешили, что все с этого начинают, у кого стартового капитала нет, потом можно выбиться в люди, если не валять дурака. Лица у ребят, конечно, повытягивались, но делать было нечего. Вот и начали молодые люди свою трудовую деятельность. Попутно выяснив все про розовые очки, русскую баню и лыжи, а также бесплатный сыр.

А во-вторых... тоже, что и во-первых.

Ну...

Алик сцепил зубы и держался, ему надо выбиться, не смотря ни на что. Работал много, уставал как собака. Облом, конечно, но он верил, что сможет со временем выкарабкаться, просто нужно время, и все бы ничего, только вот это ощущение собственной ущербности на фоне всеобщего процветания просто убивало. И еще Нелли. Она бдительно следила за каждым его вдохом и выдохом, не многие хозяйки так следят за своими комнатными собачками, которых везде водят на коротком поводке.

Владу было и тяжелее, и легче. Как ни странно, ему легче удалось влиться в среду, потому что он по внешнему и виду и типу поведения больше соответствовал обстановке. Работать приходилось много, но его жизнерадостность и улыбчивость нравилась людям, а непоколебимая вера в свою удачу помогала жить. Вот только Рокса... Она совершенно не хотела с ним считаться, а его это злило, мужик он или вообще кто. Ссорились они.

***

Прошло два месяца.

Начался второй семестр, Майя стала замечать, что ее раздражают запахи, аж до дурноты, потом они и вовсе стали ее преследовать. Она и проветривала, и убиралась с особой тщательностью, никак. А еще беспокоило отсутствие месячных, сонливость. Вроде, ничего не должно было...

Если честно, она просто места себе не находила от тревоги и волнения. Только не это. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас, когда все начало налаживаться... не сейчас... Когда ее начало тошнить по утрам, сомнения отпали. Майя была потрясена свалившимся на ее голову очередным испытанием. Ходила как в воду опущенная и зеленая от дурноты. Кожин, естественно, заметил. Он почему-то всегда все замечал. Пару дней посмотрел на это, потом вызвал ее к себе в кабинет и велел секретарше не беспокоить.

– Проходи, Сухова.

Майя была ни жива, ни мертва от напряжения. Глеб Давыдович смотрел грозно и был мрачен. Прошла, села на краешек.

– Кто?

– Что, - не поняла она.

– Я спрашиваю, кто?

– Простите, я не понимаю...

– Что ты не понимаешь, черт тебя дери!
– взорвался декан, - Я что, не вижу, что ты беременная?!

– А....
– Майка испуганно вскрикнула, схватившись за щеку.

– Я спрашиваю. Кто?!

– Ни...Никто...

– Ты еще скажи, я сама!

Майя вскинула руку, словно желая защититься.

– Кто, я спрашиваю, - он встал и теперь угрожающе нависал над ней, - Я его отчислю к чертовой матери, сукина сына. Я его в порошок сотру! Я...

– Глеб Давыдович...

– Что, Глеб Давыдович?! Кто он, я спрашиваю?!

Майя поняла, что лучше сказать правду:

– Марченков...

– Это один из тех двоих?

Девушка склонила голову еще ниже:

– Да.

– Которым ты конспекты писала?

– Откуда Вы зна...

– Оттуда. Я все знаю и замечаю. Я бы скорее на Беспольского подумал. И что он думает? Жениться на тебе не собирается?

– Он женат.

– Что?! Вот подлец...

– Нет... Это, по большому счету, моя вина. Он ничего не знает, а если бы и знал... Он в Америку уехал с женой. Еще в декабре.

Кожин осел в кресло. С минуту смотрел куда-то в угол, лицо его выражало смесь гадливости и презрения. Майе стало так стыдно и тоскливо, слезы сами закапали. Попыталась заговорить:

– Простите, Глеб Давыдович, не оправдала я Вашего доверия. Я завтра уволюсь. Простите...