Чтение онлайн

Я перевидал товарищей, расспросил их, как поставлена была крестьянская работа, присутствовал на заседании Киевского комитета. Как все было тут непохоже на Москву и Петербург - и тот и другой отсюда казались какими-то тусклыми, серыми городами. И насколько всё здесь было живописнее, свежее, красочнее. Некоторые из членов комитета пришли в вышитых крестьянских рубашках - одна была в украинском костюме и с длинной косой, совсем как те украинки, что приходили на Прорезную. Окно комнаты, в которой происходило заседание комитета, находилось в нижнем этаже и выходило в густой сад. На столе был большой поднос с вишнями, в углу огромный букет сирени... Юг здесь чувствовался всюду и во всем - солнечный, красочный.

В Киеве я встретился с Михаилом Степановичем Биценко, которого знал раньше, еще по Москве. Это был опытный крестьянский работник, хорошо знавший жизнь украинского крестьянства, имевший среди крестьян огромные связи. Когда я видел "его в Москве, он ничем не отличался от всех окружающих - он был культурный агроном, с высшим образованием, трезво и даже сурово относившийся к своим революционным обязанностям.

Для нас в Москве он был чем-то вроде эксперта и специалиста по крестьянской работе (его жена, Анастасия Биценко, позднее прославилась тем, что застрелила в Саратове одного из крестьянских усмирителей, генерала Сахарова, за что получила каторгу; при советской уже власти она присоединилась к большевикам и заняла видный пост в комиссариате земледелия).

Здесь, в Киеве, Михаила Биценко нельзя было узнать - в родной ему Украине он как-то сразу превратился в украинца. Вместо пиджака на нем теперь была крестьянская украинская рубаха, говорил он мягким украинским говором и даже на обращенную к нему по-русски речь отвечал по-украински. Даже лицо его преобразилось - стало как-то мягче и ласковее. Но вместе с тем - ничего вызывающего, ничего подчеркнутого, тем более антирусского в нем не было. Он просто очутился в родной стихии и, как рыба, плавал в воде, наслаждаясь солнцем и всеми привычными с детства переживаниями. Такой украинец, как он, даже москалей, даже кацапов, заставлял любить Украину. Украина - была просто одним из многочисленных лиц огромной многоплеменной России, одной из неразрывных ее частей, как Волга, как Крым, как Урал, как Сибирь...

Биценко сообщил мне, что в конце июня на одном из хуторов в глуши Черниговской губернии состоится большой крестьянский съезд - крестьянских работников нашей партии, и очень советовал мне побывать на нем, чтобы познакомиться с постановкой крестьянской работы на Украине.

Из Киева я проехал в Каменец-Подольск, уже недалеко от австрийской границы.
– Кстати мне надо было проверить здесь, как действует наш контрабандный транспорт литературы из заграницы. Юг чувствовался здесь еще сильнее, чем в Киеве, белые дома с толстыми каменными стенами ярко освещены и как будто прогреты горячим солнцем, на улицах стоит безмятежная, ленивая тишина - казалось, город спал под летним зноем. В середине города сохранились остатки старинной крепости с полуобвалившимися стенами и заросшим травой валом. Всё это было очень мало похоже на ту среднюю Россию, к которой я привык.

Здесь уже были не только евреи и украинцы, но также много черноволосых и темнокожих молдаван и румын. На каждом шагу чувствовалось, что рядом, за границей, начинается какой-то совсем другой мир - Австрия. Под мостом шумела неглубокая, но очень беспокойная речка. Весь этот угол России имел свою историю и свое прошлое. И крестьянская работа нашей партии здесь значительно отличалась от работы на Киевщине среди крестьян - здесь, в Подольской губернии, она шла больше среди поденных рабочих в помещичьих имениях, батраков - была наполовину - рабочей, наполовину - крестьянской.

Большое внимание партии приходилось также уделять работе среди ремесленников, которыми были полны маленькие города и местечки Подольской губернии. Пришлось мне побывать также в небольшом городе Могилеве-Подольском. В нем жизнь тоже была очень своеобразна. Маленькие дома, лавочки, в которых продавали всякую мелочь, здесь же различные ремесленные заведения. От всего веяло стариной и какой-то наивностью - это была еще старая и глухая русская провинция, чуть ли не похожая еще на провинцию Гоголя. Наивностью и простотой веяло ото всего - от одежды прохожих, от внешнего вида домов, от вывесок.

Помню одну из таких вывесок, вызвавшую во мне смех. Она гласила: "Портной специально брюк"... Но и в этом, как будто всеми забытом и глухом городе начала пробиваться новая жизнь. Как и в каждом провинциальном городе, в нем была главная улица, пересекавшая его в длину. И вечерами на этой улице начиналось гуляние - главным образом, конечно, молодежи.

По молчаливому соглашению, отдельные участки этой улицы были заняты каждый какой-нибудь одной из существовавших тогда в Могилеве политических организаций - Бундом, социал-демократами или социалистами-революционерами. Каждая организация ограничивалась прогулками только в своем участке. У каждой была как бы своя "биржа" - они так и назывались: "биржа бундистов", "биржа эсдеков", "биржа эсеров".

Каждый, у кого было какое-нибудь дело к одной из этих организаций, легко находил нужных ему людей - это заменяло то, что у нас, на севере, называлось "явками", т. е. конспиративными квартирами, на которых революционная организация принимала всех, являвшихся к ней по делу, всех приезжавших в этот город. Здесь, в Могилеве-Подольском, все это носило примитивный и наивный характер.

В маленьком городе все хорошо знали друг друга - не только его семейное положение, род занятий, но и образ мыслей: всем было известно, что молодой Давид Рабинович был бундистом, старший сын раввина Кагана был меньшевиком социал-демократом, а его младший сын, горячий 18-ти летний Гриша - убежденным социалистом-революционером и пламенным проповедником террора.

Думаю, что хорошо всё это знала и местная полиция, которая легко бы могла, в случае надобности, переловить всех местных революционеров на их "биржах". Иногда она это и делала - в городе происходили периодические облавы и аресты. Но тогда было такое время, что революционеры размножались с быстротой грибов после летнего дождя: пронесутся аресты, а глядишь - через несколько недель все "биржи" уже опять на своих привычных местах, только лица переменились. В этом тоже было немало наивного - но немало и идеализма!

Из Могилева-Подольского, куда, между прочим, я ездил специально за паспортами, так как там была возможность получить несколько пустых паспортных книжек и несколько десятков чистых паспортных бланков (книжки действительны либо на пять лет либо были бессрочными, бланки - сроком только на один год) это было очень ценное приобретение для нужд партии - я проехал без остановок в Полтаву. Здесь я был опять в центре Украины.

Полтава - прелестный тихий городок, весь утонувший в зелени садов. Здесь почти при каждом доме - сад, огромное большинство этих садов - фруктовые. Почти все дома в городе одноэтажные. Некоторые улицы походили не на улицы города, а на бульвары, сплошь обсаженные деревьями - проходить по ним приходилось под густым зеленым сводом. Некоторые дома прямо прятались в густой зелени, многие из них были вымазаны снаружи белой известью (некоторые были глиняными), с веселыми зелеными ставнями. Это придавало всему городу очень живописный вид.