Чтение онлайн

— Знаешь, довольна.

— Плохо, что до этого ты не была замужем за русским. Ты бы сравнила. Мне интересно знать, каково русской женщине быть замужем за узбеком, а сравнить ты не можешь.

— Язык я знаю. Шероховатости сглаживаю.

— Это трудно? Ты себя заставляешь?

— Это не просто. Но если ты хочешь, чтобы в твоем доме все было хорошо, пойдешь и на это.

— И сильно тебе приходится стараться, чтобы ему было с тобой не хуже, чем с узбекской ханум?

— Как когда. Но правда твоя: приходится стараться.

— Старайся, это себя оправдывает, — сказала я.

— Не умеешь без подвоха?

— Могу. Я без подвоха советую тебе и дальше стараться.

— Знаешь, чего я не люблю? Когда мне говорят, что я должна делать. Не люблю, но терплю.

— Раз терпишь, это хорошо.

Варвара обняла меня и улыбнулась. Она побыла еще, но недолго. И ответа на вопрос, что же привело ее в мою больничную палату, я не получила. Басов, Инна и Варвара приходили по одному, чтобы узнать от меня нечто, не предназначенное для чужого слуха. Борису Борисовичу важно было узнать, не легла ли на него тень. Инну занимал один вопрос: «Почему?» Но что пыталась выведать у меня Варвара? Есть ли туннели в иные миры? Сознание и плоть и кровь живого человеческого организма. Разве они делимы? Разве могут существовать врозь? И если есть туннели, по которым души умерших устремляются в иные пределы, почему в этих туннелях нет обратного движения? Души умерших могут перемещаться только в том направлении, в котором течет время? Но если душа нечто отдельное от тела, нечто самостоятельное, новый тип материи, то где тот светлый миг, когда она вселяется в тело, одухотворяя его? Кем он открыт и зафиксирован?

«Вера, не занимайся чепухой, — сказала я себе. — В природе нет ничего, что ускользнуло бы от всепроникающего ума исследователя. И, существуй душа реально, она давно бы стала объектом изучения, таким, как, например, сознание. Варвара поет с чужого голоса. Да, за этим она и явилась — за доводами. Открылся ли мне туннель — путепровод душ? Как я не догадалась, что для нее это важно?»

Меня выписали, посоветовав ладить с собой, беречь печень и полгода сидеть на диете. Чувствовала себя я вполне нормально. Медицина оказалась сильной в стандартных ситуациях. Главное, исчезло ощущение тоски, безнадежности. «Неотложка» освобождалась от меня. А Елена Яковлевна оставалась. Я бы хотела с ней видеться.

— Я буду скучать без вас, я к вам привыкла, — призналась я ей.

Она все про меня знает, я была с ней откровенна. Я же про нее знаю совсем немного…

— Вы приходите ко мне, но не сюда, а домой, — приглашает она и называет адрес.

Я записываю.

— Вы меня вылечили, — говорю я.

Она недоумевает.

— Не врачи мне были нужны, а люди. Вы!

На прощание я обняла Елену Яковлевну и поцеловала. Мне казалось: все то, что привело меня сюда, осталось далеко за плечами. Жизнь, новая по мироощущению, по мировосприятию, открывалась мне в завтрашнем дне…

Дом встретил меня четырьмя стенами, знакомыми-знакомыми. Я села на диван, закрыла глаза, а когда их открыла, мне показалось, что стены стремятся сомкнуться, как и пол — с потолком. «Нет!» — крикнула я, и стены вернулись на свое изначальное место. Теперь я знала, как должна себя вести. Я не должна позволить сомкнуться стенам моего родного дома.

Тепло и солнечно было, и не жарко совсем. И я разрешила себе маленькое удовольствие — пешую прогулку. Я миновала Бурджар, белые домики на его крутых берегах, высокие больничные корпуса, и углубилась в жилые кварталы. Ничто не смущало меня и не беспокоило, была отрешенность от мелочей жизни. Я шла и смотрела на людей и на дома. И витать я нигде не витала. Мой город нравился мне.

Люди каждое утро торопились на заводы и в учреждения и каждый вечер возвращались под родной кров. Здесь я выросла и стала взрослой. И все дорогие мне люди тоже жили здесь. Сколько я себя помню, я не мечтала куда-нибудь уехать. В командировках, в поездках я начинала тосковать, и возвращение домой всегда было желанным.

Я шла и размышляла о своем городе, какой он сейчас и каким будет, когда нож бульдозера сметет последние глинобитные постройки. Мне было жаль того, что уходило. Нет ничего уютнее одноэтажного, утопающего в тени жилья, но оно не для большого города. Я не всегда соглашалась с тем, что вырастало на месте сноса. Мне не нравилось обилие стекла в новых зданиях и почти полное отсутствие национального колорита в их облике. Изюминка, ярко выраженная индивидуальность были явлениями редчайшими. Центр еще как-то выделялся в этом отношении, там было на что положить глаз. Окраины же удручали блеклостью и ординарностью. Но люди, которые жили на окраинах, не рвались во дворцы и не мечтали о них. Их вполне устраивали отдельные квартиры. Совсем недавно у них не было и этого.

Я витала над родным городом, оглядывая его и с той стороны, и с этой. Только одна запретная, вернее, заповедная тема была у меня — Леонид. Она была как край пропасти, и я не подходила к ней — из боязни не удержаться на этом скользком и зыбком краю. И тут мне встретился парень, который нес дверь вместе с косяком. Тяжесть ноши согнула его. Он зыркнул по мне шустрыми глазами, и я посторонилась. Две женщины волокли газовую плиту. Я огляделась. Один из домов, не новый, зиял пустыми глазницами окон. Из его недр доносились тяжкие удары железа о бетон. Я бочком вошла внутрь. Странное зрелище являл этот пятиэтажный дом. Судя по всему, недавно в нем жили, но потом жильцы съехали, и теперь по кирпичику, по досточке его растаскивали. Все сколько-нибудь ценное исчезало во дворах частных домов.

— Что вы делаете! — крикнула я. — Это не ваше!

— Иди ты! — сказали мне.

Я стала расспрашивать про этот дом у соседей.

— Год, как освободили, — сказала одна старушка. — Осадку дал, ремонт будут делать. Только ни сторожей нет, ни ремонта.

Пожалели потратиться на ограждение и сторожа? Ну и что? Неужели все то, что плохо лежит, должно исчезать среди белого дня? Неистребимо это в нас, что ли? Почему закон мертв в нас? Я поняла, что не себе должна задавать этот вопрос, а тем людям, которые на моих глазах, нисколько не стесняясь меня и друг друга, крушат и тащат. Я заметалась. Но кого звать на помощь? Люди видели все это и отворачивались, тащили-то не из их квартир. Я позвонила в милицию. Дом, дом растаскивают! Милицейский патруль прибыл минут через пятнадцать. Клич, вроде матросской полундры, пронесся по этажам. Несуны побежали, но двое были взяты и увезены в отделение. Я вспомнила, что есть на свете Ульджа Джураевич и учреждение, в котором он работает, и утром поехала к нему.

Выслушав меня, он вызвал машину. Прибыли на место. Дом по-прежнему не охранялся, но, как вы поняли, брать здесь уже было нечего. Райисполком пребывал в неведении. Дом был ведомственный. В самом ведомстве про свой дом забыли. Склероз учрежденческий! Джураев гонял по скулам упругие желваки. Его узнавали. Как обычно в таких случаях, выявили только косвенных виновников. Кто-то вовремя не распорядился, кто-то не проследил. Спасибо общественности, которая не дремлет… Слова звучали вполне искренне, я была склонна верить, но Джураев не верил ни одному такому слову. Я уехала на работу, а он начал раскручивать дело.

Через две недели пришло приглашение на заседание Президиума. Мне выписали пропуск, и я оказалась в уютном белом зале на шестом этаже большого здания. Стекло, занавеси, резьба по ганчу, длинный стол для членов Президиума, столики для приглашенных, поставленные елочкой. Все те, кто приходил в этот зал, занимали высокие посты, но я не смотрела на них снизу вверх.

Первым отчитывался министр здравоохранения Каракалпакии, и я поняла, что медицинские учреждения в автономной республике работают плохо. Президент задал несколько вопросов, которые поставили министра в тупик. Я бы на его месте со стыда сгорела. Он отвечал уклончиво, не объяснял, не оправдывался, а привычно заверял: «Мы это поправим». Что-то очень много набиралось такого, что надо было поправлять.