Чтение онлайн

— Ситуацию вы понимаете, — сказал Николай Петрович. — А хорошо в наше время быть рабочим! И заработок — куда интеллигенту, и отвечает за одного себя. А это не уравнение со многими неизвестными. Что рабочий окружен у нас вниманием и почетом, это неплохо. Плохо, что инженер принижен. Не даем мы ему развернуться. Уму непостижимо, сколько от этого теряем!

— Протестую! — воскликнул бригадир. — Против народной интеллигенции ничего не имею. Но вы не дело говорите. Если инженер хочет проявить себя, обычно ему это удается. Ну, а те, у кого не получается? Пусть задумаются, правильно ли выбрали профессию. Когда мы решили платить инженеру больше, чем рабочему, подряд пошел как по маслу.

— Наше достижение не бригадный подряд, а то, что мы у себя в тресте добились порядка, — сказал Хакимов. — Все остальное только приложение к нему.

Они спустились с лесов, и Николай Петрович сказал:

— Я в восторге.

— Я давно в восторге! — воскликнул Вахаб Хакимов. — Сейчас съездим на насосные, это еще прибавит вам восторга.

Первая насосная качала воду из Южного Голодностепского канала в Джизакский машинный. Внушительному этому сооружению равного по величине не было на много километров вокруг. Гудели двигатели, вода с клекотом устремлялась вверх. Поданная в нужное место, она становилась великой производительной силой, гарантировала урожай. Насосная станция и была готовой продукцией славного треста «Чиройлиерстрой», и Вахаб Хакимов знал, каких усилий потребовала насосная, а Ракитин не знал и не мог знать всего этого, но жизненный опыт подсказывал ему, что такие сооружения не даются просто.

Вторая насосная являла взору пространный котлован, в котором люди просто терялись. Дрожал, словно над живым огнем, воздух, сверкала электросварка, урчали вибраторы. Прорисовывалась белая фундаментальная плита, массивная, как скала. Остальное досказывало воображение. Эта строительная площадка не шла ни в какое сравнение с площадкой жилого дома. Но и здесь ничего не валялось, не было сидящих, перекуривающих или праздно шатающихся работников. Ракитин оглядел стройку внимательнее. Нет, здесь не прохлаждались.

— Дисциплина у вас! — похвалил он.

— Теперь протоколы партийных собраний прочитаете по-другому. Но прежде сделайте мне еще одно одолжение. Осмотрите наше подсобное хозяйство и дачи.

Опять поехали. Попали в окружение люцерны, кукурузы, кормовой свеклы, в атмосферу влажного, почти тропического воздуха. Под шиферным навесом стояли упитанные бычки, уткнув в кормушки круторогие головы. Их купили в Ошской области, на высокогорных джайлоо. Освоили сверх плана большой участок, посеяли кормовые культуры, и бычки теперь ежедневно прибавляли в весе по килограмму. В прошлом году каждому работнику продали по тридцать килограммов говядины. Бычки меланхолично жевали люцерну и обмахивались хвостами. По их толстым губам сочился зеленый сок. Это были упитанные животные. Но оставалось чувство досады, что это не колхозная ферма. Бычков было пятьсот, и откармливали их шесть человек. Пятнадцать занимались кормопроизводством, и они же выращивали лук, арбузы, дыни.

— Одобряете? — полюбопытствовал Хакимов.

— Стараюсь вникнуть в суть этого нового для нашего общества явления, — сказал Николай Петрович. — Что это, временная помощь селу или твердая линия на перспективу? И почему нет дифференцированного подхода к проблеме по регионам страны? У нас кишлаки многолюдны как никогда. Надо ли нашей республике так же настойчиво создавать подсобные хозяйства, как это делает в силу необходимости средняя полоса страны? Там много пашни выпало из оборота, заросло кустарником.

— Ну, наша целина не многолюдна, и мы от своего подсобного хозяйства не откажемся, — сказал секретарь. — В тресте мы пропагандируем, что в выполнении продовольственной программы должен участвовать каждый. Всем, кто попросил, дали дачные участки. У нас полторы тысячи дач! Знаете, как люди обрадовались! Одно дело освоить Голодную степь, и совсем другое — посадить свой сад. Если пожелаете, мы и вам выделим участок, у нас есть резервные. Соглашайтесь!

— Я не член вашего коллектива, — сказал Николай Петрович.

— Боитесь злоупотребить служебным положением? Так это не тот случай. У горкома партии нет своего дачного кооператива, и его работники имеют право вступать в другие. Пишите заявление, получайте надел и возделывайте на здоровье!

«Нет ли тут подвоха?» — подумал Николай Петрович. Но карие лучистые глаза Хакимова были чисты и дружелюбны. Николаю Петровичу понравилась и постановка партийного делопроизводства. К бумагам Вахаб Хакимов относился без почтения. Как практик, он знал им истинную цену. Но знал и то, что без них не обойтись. Ракитин покопался в протоколах. Не отличаясь многословием, они вполне передавали суть проведенных собраний. Постановления доходчиво излагали задачи. Отсутствие общих слов позволяло легко организовать исполнение и контроль.

— Есть ли у вас коммунисты, которые не имеют постоянных поручений? — поинтересовался инструктор.

— Зачем нам сторонние наблюдатели? — засмеялся Хакимов. — Поручения имеют все члены партии. Есть, конечно, большие скромники, которых ни за что не вытащишь на трибуну. Мы и им находим что-нибудь по душе: в дружины по охране общественного порядка направляем, в группы и посты народного контроля. Нет, репутацией своей мы дорожим, созерцательность решительно отвергаем. Член партии, который равнодушен к делам общества, — это укор мне, секретарю!

Николай Петрович изложил Хакимову свою идею.

— Что ж, месячный срок, данный вам Отчимовым, на меня не распространяется, — сказал секретарь. — Инструктируйте мой актив, используйте ребят! Они не привыкли вариться в собственном соку.

Стемнело. Но Николаю Петровичу нравилось общество Хакимова, и он не спешил откланяться. А Вахаб Хакимович не спешил выпроводить незваного гостя, хотя сиюминутного и неотложного у него хватало. Много чего коснулись они в откровенном разговоре. Хакимов указал на уязвимые места в организме города: распределение и содержание жилья, торговля и общественное питание, здравоохранение. И Ракитин подумал, что, если его кругозор будет расширяться такими темпами, он скоро станет заправским партийным работником. То, что он постигал в своем институте за месяцы и годы, здесь открывалось ему в считанные дни.

Вторым объектом, который посетил Николай Петрович, был комбинат железобетонных изделий. Тоже гордость Чиройлиера, тоже предприятие высокой культуры производства. Чисто, опрятно было в просторных цехах. Напрашивалось сравнение с хлебозаводом. И ритм труду был задан высокий. Оросительные лотки, извлекаемые на белый свет из пропарочных камер, радовали глаз прочностью и изяществом линий. Ракитин ощупал с десяток свеженьких, с пылу с жару изделий. Дефектов не было. Он, правда, не обладал специальными познаниями, но на стройках покрутился достаточно и научился отличать порядок от демагогических заверений в выполнении принятых обязательств. По цехам гостя водил директор Иван Харламович Тен, высокий и подвижный кореец с мясистыми блеклыми щеками и неправдоподобно узкими глазами. Респектабельный это был человек. Секретарь же парткома почему-то держался в тени, использовал широкую спину директора как прикрытие и отвечал только на вопросы, адресованные лично ему, и то односложно, словно боялся сказать лишнее. Тен докладывал о пластификаторах — какой-то барде, которая снижала расход цемента, о станке для сращивания арматуры конструкции заводских умельцев, благодаря которому годовая экономия стали выглядела внушительно. Он произносил заученные фразы, их будничный тон убаюкивал. Николай Петрович смотрел на него и думал: «Странно, что ты не радуешься тому, какой у тебя коллектив. Странно, что люди не улыбаются тебе, а ты не улыбаешься им. Впрочем, одна из эмоций присутствует, и перевести ее на русский язык несложно. Ты хочешь, чтобы я скорее ушел. Ты хочешь этого сильно-сильно. Разве я похож на человека, который мешает?»