Чтение онлайн

— Ты и Гиппократа знаешь?

— Как же, как же! Великий асклепиад!

— Все-то у тебя великие — и Перикл, и Фидий, и Гиппократ...

— И ты, — сказал аптекарь, — и ты великая. Многие теперь вспоминают добрые старые времена и называют их золотым веком Перикла. А я при этом всегда добавляю: «И золотой век Аспасии». Потому что ты запомнилась афинянам славными делами.

— Правда? Какими же?

— Ты была душой всех великих.

— Спасибо.

Аптекарь предложил Аспасии присесть, дал букетик каких-то невзрачных сухих цветов, предложил понюхать.

— Чем пахнет? — спросил аптекарь.

— Цветами, — ответила Аспасия.

— А запах знаком?

— Как будто знаком.

— Должен быть знаком. Эти цветочки растут в окрестностях Милета на полянах. Помнишь ли?

— Правда! — обрадовалась Аспасия. — Теперь вспомнила. Милетом пахнет, родиной.

— Вот, — сказал довольный аптекарь. — Это тебе подарок. Кто почувствовал запах родины, тот счастлив. Оставь букетик себе. А зачем пришла? — спросил он. — Что хочешь взять?

— Ты не закончил историю про милетскую траву и про Лисикла, — напомнила аптекарю Аспасия. — Что ж дальше было-то? Он попросил продать милетской травы и...

— ...И потребовал так много, что её хватило бы на хорошую компанию. Да. Я увидел, что человек он решительный, и поколотить сможет, если ему станут перечить, а главное: грубый, плохо воспитанный. Таким он тогда был, — извинился аптекарь, — а потом ты его обтесала и пригладила. А я грубостей не терплю, побоев же просто боюсь. Тут я и подумал: дам ему мало травы — поколотит, дам много — может вред причинить кому-нибудь, может быть, даже задумал причинить этот вред. Я ему и говорю: «Возьми сам сколько тебе надо!» — «А где она?» — спрашивает он. «Да вот же», — говорю я ему, а сам показываю совсем на другую траву, которую пьют от прыщей, совсем безобидная трава, но тоже, как и милетская, цветёт синим. Он и взял этой травы целый пук. Так теперь хочу я спросить тебя: помогла ли тебе эта трава от бессонницы? — расхохотался и закашлялся аптекарь. — Наверное, помогла, раз этот Лисикл больше не приходил. Ты прости меня, но уж больно груб был твой Лисикл в молодости. Так что я обманул его, спасая себя от побоев.

— Покажи мне эту траву, которая от прыщей, — попросила Аспасия. — Впрочем, подожди. Она здесь есть? — Аспасия указала на пучки высушенных трав, развешанные на верёвках вдоль стен.

— Есть, — ответил аптекарь.

— Тогда я сама узнаю. — Она прошлась вдоль стены и остановилась у пучка той травы, которую принёс ей когда-то Лисикл. — Эта, — ткнула она в пучок пальцем.

— Правильно, — похвалил её аптекарь. — Мне бы такую память. А то ведь приходится по десять раз смотреть на траву, чтобы её запомнить. У великих людей великая память, да!

— Она от прыщей? И всё? Больше никакого действия не оказывает? — спросила про траву Аспасия.

— Хоть ведро выпей. Признаюсь, что она и от прыщей не всем помогает.

— А где милетская? — спросила Аспасия. — Покажи.

— Вот. — Аптекарь снял с верёвки жёсткий пучок травы, некогда синие цветы которой почернели от высыхания и стали похожими на чёрных паучков. — Она самая. Держи. Одна щепотка — сон, две щепотки — крепкий и долгий сон, три щепотки — вечный сон. Да, такая трава. Очень сильная. Только на пустырях в Милете и растёт. Никогда раньше не видела? Очень сильная трава. Не за ней ли ты пришла? Я знаю твоё горе — казнили твоего сына. Цикута — дрянь. Она отвратительная на вкус, когда б в неё не добавляли мёд и лаванду, от неё человека выворачивало бы наизнанку. Плохая трава. Хватает холодными лапами за сердце и сжимает, сжимает... А сердце сильное, оно бьётся, вырывается, как птичка из кошачьих когтей, болит, боль лишает человека сознания, а то бы он кричал...

— Перестань, — попросила Аспасия.

— Да, да, прости. Старый стал, болтливый. Так тебе нужна милетская трава?

— Да. Весь этот пучок. Я не могу ходить к тебе каждый день. Не дашь — поколочу, — в шутку пригрозила Аспасия. — Весь пучок мой. Не станешь же ты вырывать его у меня из рук?

— Не стану, — вздохнул и стал серьёзным аптекарь. — Но не забудь уплатить — трава привезена из самого Милета, из-за моря. Там она ничего не стоит, а здесь может стоить жизни.

— Это хорошо, что из Милета, — сказала Аспасия. — Меня привезли из Милета и эту траву — из Милета... — Говоря это, она думала о том, что на милетской земле зачалась её жизнь и её смерть — где начало, там и конец, что это, очевидно, правильно, закономерно, а закономерность, как говорил Анаксагор, и есть бог.

Теперь Аспасия прощалась. Ещё до рассвета приехала в Фалерну, сидела на берегу, ждала восхода солнца — там оно поднимается из-за моря, с той стороны, где Милет, где она босоногой девочкой бегала по траве, рвала цветы, ловила бабочек. Всю жизнь ей хотелось побывать в Милете, но так и не собралась — прикипела к Афинам, оторваться не могла и что-то потеряла, как потерял Антей, оторванный Гераклом от матери-земли. А кто же оторвал её от родной земли? Афины. Прекрасные и проклятые Афины...

Вечером побывала у Феодоты, попросила показать девочек, как они танцуют, как поют под аккомпанемент кифар и бубнов — весёлые, беспечные, для них наслаждение телом — всё, что именуется жизнью...

Потом, возвратившись домой, растёрла в ступе милетскую траву, залила травяную муку горячим наксийским вином и спрятала кувшин с зельем в глубокую стенную нишу, чтобы оно там остыло и настоялось.

Утром созвала всех слуг и объявила, что отныне они все свободны, и каждому вручила вольную, сказав, что продаёт дом и навсегда уезжает из Афин.

Кто-то спросил, куда она уезжает. Аспасия ответила:

— Далеко.

Пришёл Лисикл, долго стоял в дверях, молчал, страдальчески сопел, набычившись — такая у него теперь была привычка: страдальчески сопеть перед тем, как произнести речь.

— Чего тебе? — спросила Аспасия.

— Мне донесли, что ты уезжаешь.

— И что? Тебя это встревожило?

— Нет. Хотя да, встревожило.

— Никогда не говори нет и да одновременно, — сказала Аспасия. — Разве я не учила тебя этому?

— Учила. Но я теряюсь... Ты уезжаешь насовсем?

— Более, чем насовсем.

— Стало быть, надо проститься...

— Прощай, Лисикл.

Только после этих слов Аспасии Лисикл поднял голову.

— И всё? — спросил он.

— Всё, — ответила Аспасия.

— Ни пожеланий, ни сожалений?

— Да, ничего такого.

— Значит, теперь мне надо уйти?

— Да, теперь уходи, — сказала Аспасия и первой ушла в другую комнату.

Кто бывает на Агоре, тот знает всё, что происходит в Афинах, — туда, на рынок, стекаются все новости. Особенно те, которыми охотнее всего делятся слуги — о том, что творится в домах их хозяев. Весть о том, что Аспасия дала вольную всем своим слугам, собираясь уехать из Афин, достигла ушей Сократа едва ли не первой из всех услышанных им в то утро новостей. Он сразу же поспешил к Аспасии, желая упрекнуть её в том, что она скрыла это намерение от него, но дома её не застал. Слуги сновали по дому и по двору, собирая своё добро, и, кажется, прихватывали кое-что из того, что им не принадлежало, из хозяйского добра. Потому, должно быть, и прекратили беготню, когда появился Сократ, боясь, как бы он их не уличил в воровстве.