Перила
Шрифт:
Я высовываюсь из гримерки, смотрю вниз, на сцену, и наблюдаю, как «ретро-мужеложцы» доигрывают последнюю песню. Их публика (человек двадцать или около того) мило хлопает, вокалист прямо со сцены жмет им руки и, вернувшись к микрофону, благодарит за замечательную поддержку. Семейная идиллия.
– Все, Элвис уже уехал! – сигнализирую я.
Лица у всех резко становятся серьезными, даже с Троцкого слетает пьяный расслабончик. Мы вчетвером становимся в круг, кладем руки друг другу на плечи. Это у нас такой ритуал, который родился перед третьим концертом.
– По коням! – говорит Стэн.
– С Богом! – говорит Троцкий, подхватывает кейс с малым барабаном в одну руку, чехол с тарелками – в другую.
– С Богом! – обрадованно подхватываю я.
Красава Троцкий – с таким напутствием как-то правильнее выходить на сцену.
– Всех порвем! – подбадривает Роммель, замыкающий шествие. Светик и Ян спускаются вслед за нами. На лестнице мы сталкиваемся с «ретроградами» и можем, наконец, нормально их рассмотреть. На вид нормальные пацаны – чего мы их вдруг к педикам приписали?
Внизу замечаю мужика, который цитировал Евангелие. Нет, вряд ли они играют шугейзинг – внешне «евангелист» больше смахивает на участника группы «Любэ».
Слава Богу, настраиваться по-быстрому за четыре концерта мы уже научились! Роммель становится по центру, я со своим «Коргом» – справа от него (если смотреть из зала, то слева), Стэн – слева (из толпы, соответственно, справа). Троцкий уже вовсю возится со своей барабанной кухней.
Краем одного глаза замечаю «наших людей», лениво мигрирующих к сцене, краем другого – личность, сильно напоминающую типичного сисадмина. Соображаю, что это местный звукооператор, и он помогает мне разобраться с проводами.
– Крыс, дай мне «ми»! – кричит Роммель.
Я вылупляюсь на него, как на футболиста, который на последней минуте матча засаживает в свои ворота.
– Ты чего, в гримерке настроиться не мог?
– Да не занудствуй, отец! Сейчас быстренько, пять сек…
Я со злостью втапливаю кнопку Standby, мой агрегат включается.
– Ну ты мне нотку-то дашь?
Машинально беру «ми» первой октавы. Интересно, этот человек так и помрет идиотом? Это же надо – знать, что на сцене лишней секунды не бывает, и оттяпать у нас драгоценных минут пять, если не больше…
– Ты чего, заснул? – орет мне этот суслик.
Если бы мы были гангста-рэперами – грохнул бы его прямо на глазах у публики. Наверняка после этого мы стали бы легендами жанра…
И в этот момент я соображаю, что клавишу я нажимаю, а звука-то нет! Хотя синтезатор подключен. Стэн и Троцкий уже смотрят на нашу пантомиму с нетерпением. Я подскакиваю, начинаю искать звукаря, но тот как сквозь сцену провалился.
Следующие минуты у меня сливаются в какую-то сплошную беготню. Выясняется, что все в полном порядке, вот только звук появляться по-прежнему не хочет. Зрители, собравшиеся у сцены, начинают комментировать, оттачивая искрометный юмор.
– Начинайте уже! Путин передает, чтобы вы его не ждали, он в пробке!
– «Хальмер-Ю!» Может, мы пойдем перекурим пока?
– Это че, перформанс – бегать по сцене вместо концерта? Концептуальное искусство, на?
– Я тебе после концерта покажу перформанс, – огрызаюсь я, путаясь в настройках.
– Ты че, сильно дерзкий? – слышу в ответ.
Поднимаю голову и вижу, что перед нами помимо знакомой публики обосновались три-четыре незнакомых быдлана. Один уже запустил руку на сцену, изъял у Роммеля распечатку со списком песен и с глубокомысленным видом их изучает. А я-то думал, что со своими переругиваюсь… Кто их в такой цивильный клуб пустил вообще, интересно?
И откуда они вообще такие слова знают – «перформанс», «концептуальное искусство»? Не иначе, репортажей про Pussy Riot насмотрелись.
Рядом с ними держится странная тетка подержанной наружности. Интересно, это еще кто? Быдло-мама?
– Все-все, парни, у нас тут маленькие сложности, – это Стэн подскакивает и прикрывает меня. – Никто никому ничего не показывает…
Австралопитеки не эскалируют конфликт, и на том спасибо. Все-таки жаль, что мы не гангста-рэперы…
В этот момент меня кто-то хлопает по плечу. Поднимаю голову и вижу того самого «евангелиста». Он-то зачем на сцену вылез?
– У тебя со шнурами проблема, поменяй.
– Чего? – переспрашиваю у него измученным голосом.
– Говорю, шнур поменяй, который из клавиш в пульт идет. Точно тебе говорю.
Так и есть, проблема может быть только там. Вот только где его взять, еще один шнур? Подходит Стэн, разглядывает меня в упор, и я вспоминаю, что он мне несколько раз напоминал, чтобы я купил запасной.
«Да, я идиот, и не фиг не меня так смотреть! – хочется заорать на Стэна. – Сам бы и купил, раз ты такой умный!»
Мужик с понимающим видом кивает, исчезает со сцены, а через полминуты появляется снова со шнуром в руках.
– На, не психуй. После концерта только отдай, не забудь.
Вот тут-то у меня и прорывается истерика. Я начинаю беспорядочно благодарить, половину слов глотаю, потому что при этом вожусь со шнурами, снимая старый и подключая новый. Знаток апостола Матфея тактично возвращается в гримерку, сзади подбегает Роммель.
– Крыс, мы уже со Стэнчиком сами настроились.
– Слава Богу… Сколько у нас времени осталось?
– Двадцать одна минута… Давай какой-нибудь кусок прогоним для настройки, хотя бы без вокалов, и надо начинать.
– Давно уж надо…
Роммель командует: «Лазанью!», Троцкий дает клик, и мы судорожно выжимаем ее из себя – от вступления и до конца второго куплета. Звук плавает, басуху Стэна я не слышу вообще, но, похоже, это уже никого не парит. По-правильному надо бы сыграть еще какой-нибудь фрагмент с вокалами, потом отстроить баланс инструментов… но тогда времени на само выступление вообще не останется.