Чтение онлайн

Галка и ворон свободно жили летом в моем саду.

Как-то раз, когда у меня вылетел в окно попугай, и я его напрасно всюду искал, я услышал крик галки и ворона. Они чувствовали себя хозяевами верхушек деревьев, а туда, в их владения, очевидно, кто-то забрался. Вот они и подняли в саду настоящий скандал.

Я пришел и увидел, что сыр-бор загорелся из-за того, что попугай забрался на зеленую «дачу» галки и ворона.

Если бы не они, я мог бы потерять попугая, который исчез бы в соседнем парке.

Да, галка и ворон считали себя единственными владельцами зеленых вершин. И когда среди веток появлялась моя обезьянка Гашка, они тоже поднимали крик, летая вокруг нее и стараясь ее клюнуть.

Дикие вороны и галки, в свою очередь, видя мою обезьянку на деревьях, старались ее заклевать, собирались стаями, окружали Гашку, суживая все больше и больше возле нее круг, но Гашка не обращала на них никакого внимания.

Очень часто на карикатурах рисуют ученого в виде филина. Филин символизирует собою мудрость. Но еще чаще филину приписывают колдовские свойства: в эту птицу в сказках перевоплощается колдун. Филина также называют лесным чортом, и невежественные, суеверные люди, услышав где-нибудь в лесу его крик, бегут в ужасе от «нечистого места». [2]

На самом деле, конечно, все это суеверные выдумки, порожденные своеобразным голосом филина и тем, что филин — птица ночная. Он кричит лишь на воле.

Сколько бесплодных ночных часов проводил я в лесу, чтобы услышать крик этой птицы на воле и запомнить его, но мне не удавалось.

В неволе я приглядывался к своему Фильке и не нашел у него мудрости, которую приписывают этой птице, издавна изображая ее на рисунках и статуэтках на пьедестале из книг, с пером за ухом. Но любил я Фильку, конечно, так же, как и всех моих учеников.

Мне очень трудно было найти какие-нибудь особенные умственные способности у моего Фильки; эта малоподвижная птица сидит на своем месте по целым часам не шевелясь, моргает круглыми фонарями-глазами и только топорщится и увеличивается в объеме чуть ли не в два раза, когда к нему подходит близко кошка или собака.

Есть одна удивительная способность у филина: это — поворачивание головы; его круглая ушастая голова вертится, как у игрушки, поворачиваясь совершенно свободно во все стороны, так что затылок оказывается на месте физиономии, а физиономия — на месте затылка.

С большим трудом вызвал я у птицы желание двигаться по длинной доске, стоящей на козлах. Поощрением его вкусовых слабостей — приманкой я закрепил это движение, то-есть заставил запомнить его. При этом мой филин как-то важно, выставив грудь вперед и подняв голову, расхаживал по доске, точь-в-точь старый профессор на лекции. Так я его и прозвал «профессором».

Но я не мог показать детям на дневных представлениях «профессора», потому что он был ночной птицей, и в дневные часы сидел неподвижно, глупо моргая круглыми глазами.

Быть-может, другим способом, насильственным, можно было заставить филина передвигаться с места на место и днем, но я не дрессирую никогда моих птиц и зверков при помощи ударов. Я избегаю даже брать в руки птиц, хотя бы и нежно, так как знаю, что основа пера вонзается при этом глубоко в кожу и причиняет птицам боль, особенно, когда птица, из чувства самосохранения, вырывается.

Дети не сознают этого и любят брать птичек в руки. Они целуют их, невольно прижимая к груди, и не подозревают, что причиняют им сильные страдания.

Профессор Филька честно зарабатывал свой кусок хлеба, зная мое правило: «кто работает, тот и ест».

Вечером он участвовал в общих звериных шествиях, представляя кого-нибудь из людей, и часто вызывал улыбку своею важностью. Читая надпись над филином, дети весело смеялись:

— Профессор Филька! Он взаправду как учитель. Только нету очков.

— А у него глаза такие, точно в круглых очках.

— Как важно смотрит!

— Ха, ха, ха, он сейчас начнет урок!

У меня несколько Филек. Но один оказался самым способным. И лишь у него одного мне удалось вызвать движение — шаг вперед и шаг назад. Необходимо было научить Фильку качаться на качелях.

Но одному качаться трудно, и я решил добыть ему товарища.

Бродя по Трубной площади, [3] я натолкнулся на клетку с филином. Он так привык к глазевшим на него людям и к пробегавшим мимо собакам, что даже не шипел, не щелкал клювом и не топорщил перьев при приближении собак.

Это было мне на руку.

Я поставил на арене цирка маленькие козелки, а на них положил доску, которая свободно раскачивалась. Один конец доски был поднят, а другой, немного тяжелее, лежал на земле.

Профессор Филька I сел на конец доски и стал двигаться по ней вверх; тогда опускался противоположный конец доски, мягко стукаясь о землю благодаря подбитой снизу резине. Здесь Филин перевертывался и ждал товарища, профессора Фильку II, которого я сажал на другой конец доски.

Получалось равновесие. Филька II сидел покойно, а Филька I, по легкому моему движению рукой влево и вправо, делал шаг вперед и шаг назад, благодаря чему качели качались.

Вот и вся премудрость моих филинов. Больше ничему мне не удалось их научить.

В моем музее находится картина, изображающая болото.

Часто стою я перед нею, и тогда ярко, как-будто это все было вчера, вспоминаю работу, которую я провел с моими журавлями.