Первый ученик
Шрифт:
Вдруг Попочка, дежуривший у окна, бросился со всех ног к директору и, показывая на улицу, крикнул:
— Едут!
Аким, ловя на ходу язык колокола, засеменил к парадному. Учителя нырнули по классам и воровато захлопнули за собой двери. Аполлон Августович и батюшка величественно пошли встречать «высокого» гостя.
Швабра растерянно сел за кафедру, нервно пробежал глазами по партам, подняв палец, сказал:
— Тсс… — И погрозил.
Все умолкли, повернули головы к двери.
В коридоре послышались неясные голоса, чьи-то торжественные шаги. Шаги удалились, и снова все стихло.
Швабра опять погрозил, скосил глаза на дверь и сказал:
— Раскройте книжки на тридцать седьмом параграфе. Если его превосходительство спросят, какие глаголы третьего спряжения с окончанием на…
Он не договорил. В коридоре опять послышались шаги. Все ясней, все отчетливей, все ближе…
— Тсс… — Швабра приставил палец к губам и замер: — Кажется, в наш класс…
Вдруг дверь распахнулась, и вошел попечитель. За ним — Аполлон Августович.
Швабра подмигнул, и все, как один, бесшумно поднялись.
Двадцать восемь пар глаз с любопытством уставились на попечителя.
Попечитель был стар и лыс, в седых бакенбардах и золотых очках. На цветной ленточке под кадыком висел у него красный эмалевый крест, а на груди — сверкающая, переливающаяся звезда.
— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие, — сказал он важно и ласково. — Ну, как учитесь?
— Здравия желаем, ваше пре-во-схо-ди-тель-ство! — отчеканили гимназисты и уперлись глазами в звезду.
«Как на елке», — подумал Самоха.
«Ох и важный!» — мелькнуло в голове Мухомора и вспоминался ему соседский индюк.
Амосов жадно ласкал глазами мундир попечителя.
Швабра, шаркнув по-ученически, представился и отрапортовал:
— Преподаватель древнегреческого и русского языков — Афиноген Егорович Вихляев. В классе тридцать два ученика. Налицо двадцать восемь. Четверо не явились по болезни. Идет урок древнегреческого. По программе пройдено по тридцать седьмой параграф включительно.
Попечитель молча кивнул головой и, обращаясь к классу, сказал:
— Садитесь.
Раз — и все, как заводные игрушки, сели. Кто-то от волнения уронил пенал. Аполлон Августович нахмурил брови и из-за спины попечителя сердито погрозил пальцем. Швабра виновато заулыбался и покачал головой.
— Кто же у вас лучший ученик? — спросил попечитель. — Ам?
— Вот-с, — изогнулся Швабра и указал на Амосова. — Луч-ший-с в классе. Прекрасный мальчик.
— Да, — подтвердил Аполлон Августович и вспомнил великолепный ужин у Колиного папы. — Это первый ученик… Из хорошей семьи. Отец — дворянин.
— Приятно, приятно… — качнул головой попечитель. — Поздравляю вас, молодой юноша. Старайтесь.
Амосов вытянул по швам руки, покраснел от радости и с собачьей преданностью посмотрел на попечителя.
— А еще кто? — спросил тот.
Швабра указал на Мухомора.
— Токарев Владимир… Довольно способный мальчик…
— Из простых, — шепнул на ухо попечителю директор.
— А… — промычал тот и, не сказав ни слова Мухомору, обратился к Корягину: — Как фамилия?
— Корягин Сергей.
— Успеваешь?
Коряга смутился. Швабра пришел на помощь, сказал, вздохнув:
— Из средних.
— Ага… А вы? — обратился попечитель к Самохину.
Тот отчеканил:
— Самохин Иван. Первый с конца. По гимнастике три, по остальным… — И показал два пальца.
Директор побагровел. Швабра побледнел.
Попечитель с любопытством уставился на Самохина, долго рассматривал его и наконец выцедил:
— Оригинально-с…
И тихо директору:
— Кто родители?
Директор шепотом:
— Чиновник. Чин небольшой… Регистратор-с…
— Все равно, — заметил попечитель. — Неудобно… Нехорошо… Отец на государственной службе, а сын… Печально…
— Что ж ты, братец мой, так? — обратился он к Самохину. — А?
Самохин пожал плечами.
— Он второгодник, — набравшись храбрости, сказал Амосов.
Многих передернуло. Мухомор подмигнул Медведеву. Медведев понял. Вытянул под партой ногу, стиснул зубы и лягнул сапогом Амосова. Тот чуть не вскрикнул. Оглянулся, посмотрел зло и сел.
— У… Лепешка! — прошипел Медведев.
Попечитель повернулся к Швабре:
— Хочу послушать, как отвечают лучшие.
— Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, — любезно указал Швабра на стул и, когда попечитель водрузился за кафедрой, он выкрикнул:
— Амосов, к доске-с!
Амосов сделал испуганные глаза, неуклюже выполз из-за парты, вышел и поклонился больше чем вежливо и ниже чем надо. Одернул обшлага, опустил руки и, преданно глядя на Швабру, сказал:
— Дальше тридцать седьмого параграфа мы не учили.
Швабра ответил ласкающим взором. Директор поднял брови. Самохин кашлянул…
Попечитель поправил на носу очки, уперся локтями в кафедру и предложил Амосову прочитать по книге древнегреческий текст. Прочитать и перевести на русский.
У Амосова сразу дрогнули коленки, а по спине пробежал холодок. Начал читать и… сорвался голос.
«Святой угодник Николай, чудотворец мирликийский, пресвятая богородица…» — взмолился в душе Амосов.
— Что это вы, как последний листочек на осенней веточке? — покачал головой попечитель. — Не надо так волноваться. Вы успокойтесь. Я вас не съем.
Амосов шаркнул, вздохнул, взял кое-как себя в руки и стал осторожно читать.
Прочитал, отрезвился от страха и приободрился. На все вопросы ответил правильно.
Швабра ликовал, гордо смотрел на попечителя и, сам того не замечая, нервно потирал руки.
— Умница, умница, — похвалил попечитель Амосова, подозвал к себе и даже погладил по голове.