Чтение онлайн

Обнажая верх Андрея, стараюсь не оценивать его чисто по-женски, но ничего не получается. У него прекрасное телосложение: широкая грудная клетка, рельефный живот и сильные руки. И хотя я видела подобные фотографии в сети — вживую это выглядит эффектнее.

Взявшись за резинку штанов, которые низко сидят на бёдрах, зажмуриваюсь и застываю. Делаю глубокий вдох, ломаюсь. Идут секунды, а я никак не могу решиться и закончить начатое.

— Выдыхай, Жень, — звучит холодный голос Бакурина. — И проваливай – дальше я сам.

Я пулей выскакиваю из ванной комнаты, захлопываю дверь. Прижимаюсь к ней спиной и оседаю на пол.

Сердце часто-часто колотится, а от стыда и неконтролируемых эмоций можно тронуться умом.

Прижимаю ладони к пылающим щекам, глубоко дышу. Когда нахожусь не в тесном контакте с гонщиком — то на полную грудь.

Спустя минуту или две слышится мерный шум воды, но остыть так сразу не получается. У меня были парни, с которыми я ходила на свидания, и к которым тесно прижималась, но тогда я и близко не испытывала того, что сейчас. И это ужасно.

Кое-как собравшись с мыслями, я всё же поднимаюсь на ноги. Нервно расхаживаю по палате, слышу, как прекращает литься вода. Возможно, Бакурин планировал, что я свалю из больницы, а не только из ванной комнаты, но нужно было изъясняться чётче, чтобы я наверняка поняла.

Повесив сумочку на плечо, проверяю телефон. Входящих сообщений много. От мамы, папы и Инны. За дверью воцаряется тишина. Я отмечаю это, но стараюсь не зацикливаться.

«У меня всё в порядке. Позже наберу», — пишу тому, кто волнуется больше всех — то есть отцу.

В следующую же секунду в ванной комнате раздаётся грохот, от которого я непроизвольно вздрагиваю. Бросив телефон в сумку, слышу протяжное и отчаянное: «Су-ука».

Взявшись за ручку, дёргаю её на себя. Замечаю валяющиеся на полу флакончики с шампунем, гелем для душа и бритвенные принадлежности. Такое ощущение, что их снесли одним махом. Но, тем не менее, я ничего не спрашиваю и бросаюсь поднимать.

Андрей смотрит. Долго, неотрывно. Он успел одеться наполовину — в серые спортивные штаны.

Закончив, выравниваюсь в полный рост. У гонщика влажные после душа волосы, а на теле поблескивают капли воды.

Молча взяв у него футболку, помогаю одеться. Бакурин не грубит и не протестует, а мои пальцы хоть и подрагивают, но каждое движение получается взвешенным и точным. По-другому нельзя.

— У тебя сломаны рёбра, обездвижена рука.

Я неожиданно перехожу на «ты» и сама того не замечаю. Андрей, похоже, тоже.

— После сотрясения наверняка жуткая слабость, головные боли и тошнота. Почему к тебе никто не приезжает?

Я искреннее думала, что в палате будут толпиться родственники и фанаты. В конце концов, жена.

— Ты им запретил? — снова задаю вопрос. — Не хочешь, чтобы тебя видели слабым?

Бакурин молчит, затем утвердительно кивает. Я задеваю его живот костяшками пальцев, но уже не пугаюсь своих реакций и умело беру их под контроль.

— Посещения поставлены на паузу. Не хочу ни подарков, ни помощи, ни жалости, — произносит Андрей.

— Меня же пускаешь, — вслух отмечаю.

Я поднимаю взгляд и в следующую секунду жалею о своих словах. В любой момент ситуация может кардинально измениться.

— На тебя мне похуй, Женя, — честно пожимает плечами гонщик.

«Я буду поздно – ужинай без меня», — получаю сообщение от папы.

И следом новое: «Много работы».

Поставив сердечко, блокирую телефон и спускаюсь на первый этаж дома. Мне давно не десять лет, и то, что отец иногда заезжает к любовницам, не является для меня новостью. Просто он щадит мои чувства даже в девятнадцать.

Когда родители развелись, то сама мысль о том, что в доме появится другая женщина, кроме мамы, приводила меня в ужас. Казалось, что как только каждый из родителей создаст свою семью, я останусь в стороне. Никому не нужной, преданной и одинокой.

С годами моё восприятие изменилось. Я стала достаточно взрослой, чтобы понимать, как сильно папа нуждается в женском внимании и любви. В данный момент он встречается с Ирой — девушкой, которая проходит в клинике интернатуру. Хочется скрестить пальцы, чтобы у них получилось.

За ужином я снова лезу в сеть, чтобы проверить новости о гонщике. Это становится плохой традицией, но притормозить я не могу. С одной стороны, хочу, чтобы о нём помнили и говорили, а с другой — только хорошее.

Обжегшись чаем, прокручиваю в голове сегодняшнюю встречу. Мне не сразу, но стало понятно, что Андрей попросту надо мной издевался. Было ли обидно? Нет, ни разу. Если это поможет ему пережить крах в карьере и жизни в целом — то окей, какое-то время я смогу побыть грушей для битья. Он же для этого меня оставил?

Интересно только, что бы он сделал, если бы я набралась смелости и сняла с него штаны и бельё? Щёки ярко вспыхивают, когда думаю об этом. А я бы сделала это?

Наша вторая встреча закончилась ожидаемо плохо, но я почти не расстроилась. Казалось, что чем чаще мы будем видеться, тем лучше будет двигаться дело по искуплению вины. Рано или поздно Андрей должен понять, что я искренна в своих желаниях, а за рулём была трезвой и вовсе не пренебрегала правилами дорожного движения — просто так вышло, отвлеклась. Жутко, но это так.

Но пока что, чем хуже гонщику — тем хуже мне. И я уверена, что это вовсе не предел, и даже не пик. Разогрев. Когда всё начнёт по-настоящему сыпаться — тогда и случится мощный взрыв.

После обеда Андрею поставили капельницу, а я села в кресло и попыталась прочитать ему что-то из подготовленного накануне материала. Вряд ли он вообще слушал меня, потому что равнодушно смотрел в потолок, но не перебивал и не затыкал. Думал, хмурился, играл желваками. Я украдкой посматривала.

Когда увидела, что он горит, то позвала медсестру и попросила уколоть жаропонижающее.