Пеший город
Шрифт:
И однажды он Неандерталочку уронил, а вместо нее поднял совсем другую женщину. А Неандерталочка осталась лежать посреди дороги, уже к любви приготовленная, но лишенная дальнейших надежд.
И тут появился знакомый мальчик Неандертальчик. Художник по призванию. Ты, говорит, пока не вставай, я с тебя портрет нарисую.
Но Неандерталочка была уже девочка с опытом. Ты, говорит, женись сначала, а потом рисуй. Если каждый начнет рисовать, то на вас, оглоедов, красоты не напасешься.
Ну, Неандертальчик женился по-быстрому, а потом по-медленному стал рисовать, потому что искусство не терпит спешной работы. И вот рисует он, рисует, но ей его рисунки не нравятся, потому что они на нее не похожи. На собаку похожи. На корову похожи. А на нее — ни капельки.
— Ты почему меня рисуешь такую непохожую? — спрашивает у мужа.
А тот нахально так отвечает: я, мол, такой тебя вижу. И начинает врать, что художник должен рисовать не то, что видит снаружи, а то, что видит изнутри.
— А ты на мне изнутри женился? Ты на мне сверху женился, сверху и рисуй!
И ушла от Неандертальчика. У художников творческий процесс не совпадает с семейным процессом. Семейный уже кончился, а творческий все еще длится, хотя бывает и наоборот.
Прилегла по дороге отдохнуть, в надежде, что кто-нибудь ее нарисует, и тут к ней подходит совсем незнакомый мужчина. Не неандертал, не кроманьон, а повыше бери. Может, какой-нибудь гомик-сапиенс.
Узнал, что Неандерталочка возвращается к родителям в пещеру, удивился, но виду не подает. Ты, говорит, пока тут полежи, а я тебе из пещеры дом вынесу.
Откуда же он возьмет дом? Там же, в пещере, никакого дома не было.
Смотрит — действительно дом. Со стенами, с окнами, под крышей.
Но отдельно от пещеры дом почему-то не смотрится. Пожили они в нем, сколько пожилось, а потом она вышла и пошла обратно в пещеру.
Шла, шла.
И опять навстречу ей незнакомец. Культурный такой, прилично одетый. И умытый — не то, что какой-то неандертал.
Как услыхал про пещеру, стал уговаривать: никуда, мол, не ходи, я тебе из пещеры дворец вынесу.
Вот тебе на! Оказывается, там и дворец был, в пещере. И как она его не заметила?
И что вы думаете? Вынес дворец. Красивый такой, с колоннами.
Стали жить во дворце. Но чего-то Неандерталочке не хватает. Может, какой-то детали, мелочи. Все ей вспоминается, как они с Троглодитиком жили в пещере.
И однажды вышла она из дворца и потопала обратно, в свою пещеру.
Идет, а по дороге дома вырастают, дворцы. Это ей все из пещер выносят встречные ухажеры. Города вырастают, всякая там техника, культура, цивилизация.
А Неандерталочка все идет и идет в свою пещеру, к своему Троглодитику. Пусть он роняет ее, пусть на других засматривается, лишь бы она сама на него смотрела…
Хеопсовна
Однажды за обедом фараон Хеопс заговорил о своих финансовых трудностях. Из-за нехватки средств на строительство пирамида кверху сужается, хотя сужаться не должна.
— А панель у подножья уже проложили? — спросила дочка, о которой известно лишь то, что по отчеству она была Хеопсовна, что, впрочем, естественно для дочери Хеопса.
— Панель — это еще не пирамида, — грустно вздохнул Хеопс.
Но дочка считала, что это больше, чем пирамида. Потому что на пирамиду деньги тратятся, а на панели зарабатываются. И главное товар остается при тебе.
— Что-то я не понимаю, — напрягся Хеопс. — Ведь тогда получается, что один и тот же товар можно продать два раза?
— Да хоть тысячу раз. Если, конечно, товар не потеряет товарный вид.
Хеопс отодвинул тарелку.
— В таком случае все идем на панель.
Очень чистый был человек, морально не испорченный.
— Папа, не горячись, — остановила его Хеопсовна. — Я одна пойду, а вы с мамой пока оставайтесь.
И стала Хеопсовна зарабатывать папе на пирамиду.
Зарабатывала, зарабатывала… Так сильно зарабатывала, что не только товар потерял товарный вид, но и панель потеряла панельный вид, — до того ее исходила Хеопсовна, зарабатывая на пирамиду Хеопса. Историк Геродот утверждает, что третья часть пирамиды построена именно на эти заработки Хеопсовна хотела заработать еще маме на пирамиду, но мама сказала, что может заработать сама. Однако не заработала. И бабушка пыталась заработать, но тоже не заработала.
А Хеопсовна — заработала. Потому что любовь делает чудеса. Любовь к родителям делает чудеса, хотя чудес, откровенно говоря, не бывает
Ассирийская любовь
Ассирийские девки в девках не засиживались — для этого ассирийцы устраивали специальный брачный аукцион.
Невесты поступали в продажу в порядке убывающей красоты: сначала красавицы, потом красоточки, симпомпончики, пальчики оближешь, потом шли милашечки, душечки, смазливочки, симпатяжки, за ними так себе, ничего себе, сносно, терпимо, — пока не доходило до черты, за которой начинались некрасивые претендентки. И если до этой черты платили соискатели, то после нее платили соискателям — в виде приданого за невестой. Средства на приданое поступали от выручки за красивых невест.
Некрасивые невесты располагались в порядке возрастающей некрасивости: дурнушки, пигалицы, не на что смотреть, затем — ни кожи ни рожи, мордовороты, уродины, образины, чучела, страхолюдины и, наконец, страшилища и как смертный грех.
Чем невеста привлекательней, тем за нее больше нужно платить. Чем она страхолюдней, тем большее за ней дается приданое.
Справедливо? Справедливо. Вот так она и выглядит, справедливость: наполовину она красавица, наполовину — как смертный грех.
Великий муж
В старину один морской бродяга, проплавав по морям сколько проплавалось, под старость вышел на сушу, нашел себе молодую жену и повел с ней вполне сухопутную жизнь в приморском городе Карфагене.
Не имея чем удивить жену, этот старый греховодник делился с ней своим огромным жизненным опытом, но не всякий опыт женщине интересен, и старик стал замечать, что жена все чаще бросает заинтересованные взгляды в окно, за которым фланируют записные карфагенские прощелыги.