Пьесы. Статьи
Шрифт:
Борьба народов мира с империализмом — вот где наши идейные драматурги искали острые проблемы и конфликты современности, пребывая в неправильном убеждении, что в Польше народная власть правит, а стало быть, не борется. Задумайтесь над этими словами: «правит, а не борется». Ведь в них заключена одна из очень характерных ошибок в понимании определенных сторон нашей жизни. Ради справедливости следует добавить, что такого рода ошибки были присущи не только драматургам, но для них это было больше, чем ошибка, — они из-за этого как люди творческого труда разминулись в основном с жизнью собственного народа.
Меня спрашивают иногда, не собираюсь ли я вернуться к роману. Вот именно — собираюсь! В обрисованной мною обстановке это может показаться дезертирством с ощетинившегося особыми трудностями поля драматургии. И тем не менее… Тем не менее с определенного времени я начинаю задумываться, не на широком ли пути романической прозы мне действительно следует искать возможности привести в движение выношенные мысли, пережитые события, людей, увиденных в нашей жизни в течение первых десяти лет народной Польши. Много того набралось… Скажу больше: я начинаю задумываться над этим активно, то есть создавая элементы композиции событий и биографии героев…
А теперь перед нами отпуск. А поскольку я уже несколько лет «каникулярный писатель»…
ЗАМЕЧАНИЯ О СВОБОДЕ И АВТОРИТЕТЕ КРИТИКИ {40}
В некоторых, особо шумных сферах нашей литературной жизни культивируется точка зрения, что с критикой нельзя полемизировать. Рецензент в своей газете является личностью неприкосновенной. Автор, который осмелится указать на что-либо «своему» рецензенту, допускает бестактность и даже нечто большее: нарушает свободу критики, угрожает свободе ее суждений, оскорбляет критику как общественный институт.
40
Впервые опубликовано в еженедельнике «Нова культура», 1956, № 1.
Всегда и всюду бывает плохо, если личность отождествляется с институтом. Именно тогда возникают претензии на неприкосновенность.
Я не знаю у нас писателя, которого не «трогала» бы критика. У меня самого от этих прикосновений остался не один шрам и не один синяк. Зато я знаю многих критиков, которые вообще не допускают мысли, что кто-то может посягнуть на них… А ведь важно не только что они делают, но и как они «это» делают…
Иногда можно услышать: за автора говорит его произведение. С того момента, когда он передал его обществу, о нем автору уже нечего сказать. Это сделают за него критики и рецензенты, — естественно, под защитой положенного им иммунитета. Те, кто так думает, считают, видимо, что глупости может писать только автор: романист, драматург, поэт.
А может, действительно не следует расправляться с глупостями рецензентов? В конце концов, живут эти глупости только лишь день, два, неделю…
Есть еще и такой довод: только посредственные писатели пререкаются со своими критиками, большие — никогда. Я слышал это недавно от одного из наших историков литературы. Видимо, он забыл о многих фактах из истории.
Мария Домбровская {41} опубликовала когда-то, еще в период двадцатилетия, большую статью об отношении писателей к критикам. Следует привести здесь некоторые мысли из этой статьи, по-прежнему, к сожалению, актуальные.
41
Мария Домбровская (1889—1965) — известная польская писательница, эссеистка, переводчица.
«Меткая, диктуемая любовью и разумная критика — это как бы протянутая рука надежного друга, она действует как животворный стимул ‹…› Точно так же злая, необъективная, недоброжелательная, неумная и фальшивая критика не проходит бесследно, а поскольку такая критика, к сожалению, бывает чаще всего, то о ее воздействии на авторов следовало бы говорить в первую очередь. Конечно, и здесь это воздействие не всегда только отрицательное. Геббель говорит, что писатель должен даже из камней, которыми зашвыривают его, вытесывать монументы ‹…› Но, не заходя так далеко, мы знаем, что даже удар, нанесенный в спину, конечно, если мы от него не свалимся замертво, расширяет наши познания о человеческой глупости или злобе» {42} .
42
M. Dabrowska, Pisma rozproszone, Krakow, 1964, s. 48, 49.
Рассматривая утверждение, что якобы «чем меньше автор, тем более в нем неприязни ко всякой критике», Мария Домбровская пишет:
«…к сожалению, история литературы вообще не сохраняет очень уж подробных данных о том, какое мнение о критике имеют «малые» писатели. Эти мнения предаются забвению вместе с произведениями их ничего не значащих авторов. В то же время история литературы сохранила огромное количество высказываний «больших» писателей о критиках» {43} .
43
Там же, стр. 54.
И здесь автор «Ночей и дней» вспоминает между прочим страстный гнев Флобера, вспоминает, как Диккенс «всю жизнь боролся и полемизировал со своими критиками, ссорясь с ними из-за каждой неправильно освещенной детали» {44} , вспоминает ту ярость, с которой Жеромский писал о рецензентах, особенно театральных…
Она разбивает также утверждение, будто писатели в своей неприязни к критике руководствуются «прежде всего собственным интересом, чувством лично им нанесенной обиды».
44
Там же, стр. 57.
Цитируем статью Домбровской:
«Смею, однако, верить ‹…› что писатели, несмотря на возможные случаи особой личной нервной раздражительности, в состоянии еще и теперь, так же как и в прошлом, сохранять в данном вопросе независимость от материальных и личных мотивов. И что их недовольство критикой, обнаруживаемое, впрочем, вопреки интересам самих авторов, проистекало и проистекает, скорее, из желания защитить объективные ценности интеллектуального, морального или духовного порядка, которые гораздо чаще личных интересов авторов подвергаются в критических статьях ударам и оскорблениям, а иногда и просто попираются» {45} .
45
Там же, стр. 58.
Гораздо чаще? Я думаю, что это случается всегда, если критик, вместо того чтобы оценивать, вынюхивает нечто в произведении, вместо того чтобы постараться прочесть мысли автора, всяческой ценой желает произвести впечатление человека, знающего лучше автора.
Бывают самонадеянные писатели. Но нет, однако, ничего более постыдного, чем самонадеянность критика, которому кажется, что после трех часов, проведенных в театре, или после нескольких десятков часов, проведенных за чтением книги, он знает о произведении больше, чем сам автор.