Чтение онлайн

Аполлон Аполлонович в наименовании сына непроизвольно соблюдал традиции детства; и в общении с отпетым мошенником именовав отпетого мошенника "Коленькой, сынком, дружком" и даже - "голубчиком..."

– "Коген, крупнейший представитель европейского кантианства".

– "Позволь - контианства?"

– "Кантианства, папаша..."

– "Кан-ти-ан-ства?"

– "Вот именно..."

– "Да ведь Канта13 же опроверг Конт?14 Ты о Конте ведь?"

– "Не о Конте, папаша, о Канте!..."

– "Но Кант не научен..."

– "Это Конт не научен..."

– "Не знаю, не знаю, дружок: в наши времена

полагали не так..."

Аполлон Аполлонович, уставший и какой-то несчастный, медленно протирал глаза холодными кулачками, затвердивши рассеянно:

– "Конт..."

– "Конт..."

– "Конт..."

Лоски, лаки, блески и какие-то красные искорки заметались в глазах (Аполлон Аполлонович всегда пред глазами своими видел, так сказать, два разнообразных пространства: наше пространство и еще пространство какой-то крутящейся сети из линий, становившихся золотенькими по ночам).

Аполлон Аполлонович рассудил, что мозг его снова страдает сильнейшими приливами крови, обусловленными сильнейшим геморроидальным состоянием всей последней недели; к темной кресельной стенке, в темную глубину привалилась его черепная коробка; темно-синего цвета глаза уставились вопросительно:

– "Конт... Да: Кант..."

Он подумал и вскинул очи на сына:

– "Итак, что же это за книга, Коленька?"

Николай Аполлонович с инстинктивною хитростью заводил речь о Когене; разговор о Когене был нейтральнейший разговор; разговором этим снимались прочие разговоры; и какое-то объяснение отсрочивалось (изо дня в день - из месяца в месяц). Да и, кроме того: привычка к назидательным разговорам сохранилась в душе Николая Апол-лоновича со времен еще детства: со времен еще детства Аполлон Аполлоно-вич поощрял в своем сыне подобные разговоры: так бывало по возвращении из гимназии Николая Аполлоновича с видимым жаром объяснял папаше сынок подробности о когортах,15 тестудо16 и туррисах;17 объяснял и прочие подробности галльской войны:18 с удовольствием тогда внимал сыну Аполлон Аполлонович, снисходительно поощряя к интересам гимназии. А в позднейшие времена Аполлон Аполлонович Коленьке даже клал ладонь на плечо.

– "Ты бы, Коленька, прочитал Логику Милля:19 это, знаешь ли, полезная книга... Два тома... Я ее в свое время прочитал от доски до доски..."

И Николай Аполлонович только что пред тем проглотивший Логику Зигварта,20 тем не менее выходил в столовую к чаю с преогромным томом в руке. Аполлон Аполлонович, будто бы невзначай, ласково спрашивал:

– "Что это ты читаешь, Коленька?"

– "Логику Милля, папаша".

– "Так-с, так-с... Очень хорошо-с!"

И теперь, разделенные до конца, приходили они бессознательно к старым воспоминаниям: их обед часто кончался назидательным разговором...

Некогда Аполлон Аполлонович был профессором философии права: в это время многое он прочитывал до конца. Все то - миновало бесследно: пред изящными пируэтами родственной логики Аполлон Аполлонович чувствовал беспредметную тяжесть. Аполлон Аполлонович не умел сынку возражать.

Он, однако, подумал: "Надо Коленьке отдать справедливость: умственный аппарат у него отчетливо разработан".

В то же время Николай Аполлонович с удовольствием чувствовал, что родитель его - необычно сознательный слушатель.

И подобие дружбы меж ними возникало обычно к десерту: им иногда становилось жаль обрывать обеденный разговор, будто оба они боялись друг друга; будто каждый из них в одиночку друг другу сурово подписывал казнь.

Оба встали: оба стали расхаживать по комнатной анфиладе; встали в тень белые Архимеды: там, там; вот и там; анфилада комнат чернела; издали, из гостиной, понеслись красноватые вспышки светового брожения; издали, из гостиной, стал потрескивать огонек.

Так когда-то бродили они по пустой комнатной анфиладе - мальчуган и... еще нежный отец; еще нежный отец похлопывал по плечу белокурого мальчугана; после нежный отец подводил к окну мальчугана, поднимал палец на звезды:

– "Звезды, Коленька, далеко: от ближайшей звезды лучевой пучок пробегает к земле два с лишним года... Так-то вот, мой родной!" И еще однажды нежный отец написал сыну стихотвореньице:

Дурачок, простачок

Коленька танцует:

Он надел колпачок

На коне гарцует.

Также когда из теней выступали контуры столиков, луч набережных огней пролетал из стекла: столики начинали поблескивать инкрустацией. Неужели отец пришел к заключению, будто кровь от крови его - негодяйская кровь? Неужели и сын посмеялся над старостью?

Дурачок, простачок

Коленька танцует:

Он надел колпачок

На коне гарцует.

Было ли это, - может быть, не было этого... нигде, никогда?

Оба сидели теперь на атласной гостиной кушетке, чтоб бесцельно растягивать незначащие слова: вглядывались друг другу в глаза выжидательно, и каминное красное пламя на обоях дышало теплом; бритый, серый и старый на мигающем пламени рисовался Аполлон Аполлонович и ушами и пиджачком: с точно таким вот лицом на фоне горящей России изобразили его на обложке журнальчика. Протянув мертвую руку и не глядя сыну в глаза, Аполлон Аполлонович спросил упадающим голосом:

– "Часто у тебя, дружочек, бывает... мм... вот тот..."

– "Кто, папаша?"

– "Вот тот, как его... молодой человек..."

– "Молодой человек?"

– "Да, - с черными усиками".

Николай Аполлонович осклабился, заломал вдруг вспотевшие руки...

– "Это тот, которого вы давеча застали в моем кабинете?"

– "Ну да - тот самый..."

– "Александр Иванович Дудкин!.. Нет... Что вы..."

И сказавши "что вы", Николай Аполлонович подумал:

– "Ну, зачем я это "что вы" сказал?".

И подумав, прибавил:

– "Так себе, заходит ко мне".

– "Если... если... это нескромный вопрос, то... кажется..."

– "Что, папаша?"

– "Это он приходил к тебе по... университетским делам?"

– "А впрочем... если мой вопрос, так сказать не кстати..."

– "Почему же некстати?.."

– "Ничего себе... приятный молодой человек: бедный, как видно..."

– "Он студент?.."

– "Студент".

– "Университета?"

– "Да, университета..."