Чтение онлайн

Капитан Джон Перри приехал в Россию в том самом кровавом 1698 году и служил здесь порядка шестнадцати лет. И кто выступал против Петра, ему было прекрасно известно. Далее фон Хавен предлагает нам картину, имеющую с реальностью мало общего: «… Если не принимать в расчет господ, которые были казнены за свою бесчестность в денежных делах или за другие значительные дела, то количество тех, кого по праву можно назвать мятежниками, будет весьма небольшим» [29] .

Повторим, прошло менее двадцати лет, а из сознания европейцев, искренне старавшихся воспроизвести петровскую эпоху, уже изгладились и астраханский, и булавинский мятежи, и такая форма сопротивления, как массовое бегство крестьян из центральной России. Началась искренняя идеализация эпохи костоломного переворота в жизни огромной страны…

Свирепая расправа с собственным сыном, как и в свое время массовые казни стрельцов, свидетельствовала об осознании Петром масштабов недовольства. Но в какой-то момент Петр понял характер реальной оппозиции и нецелесообразность углубления розыска. Нужно было или репрессировать немалое число своих соратников, или делать выводы из этого массового недовольства и корректировать характер преобразований. Петр, при всей его решительности, не сделал ни того, ни другого. Кикин умер страшной смертью на колесе, князь Долгорукий был в кандалах отправлен в ссылку. Больше из крупных персон не пострадал никто. И реформы шли своим чередом. Податная реформа резко увеличила доходы государства, но истощала страну. В инструкции офицерам, которые осуществляли взимание налогов, говорилось: «Которые души в сказках были написаны, а после того померли, таковых из той переписи никого не выключать». То есть живые, в число которых входили родившиеся перед переписью младенцы, должны были платить за мертвых.

Содержание внушительной по европейским масштабам армии, строительство флота, вмешательство в европейские дела, попытки продвижения на Восток – все это требовало колоссальных средств.

Декабрист генерал М. А. Фонвизин, глубокий мыслитель и образованный историк, размышлял в сибирской ссылке: «Гениальный царь не столько обратил внимание на внутреннее благосостояние народа, сколько на развитие исполинского могущества своей империи. В этом он точно преуспел, приуготовив ей огромное значение, которое приобрела Россия в политической системе Европы. Но русский народ сделался ли от того счастливее?» [30]

«Дело» царевича Алексея, повторим, было одним из центральных событий петровской эпохи, вскрывшим ее тяжкие внутренние противоречия и, безусловно, потрясшим Петра. «Дело» царевича Алексея приводит нас к еще одной из проблем эпохи преобразований – проблеме соратников демиурга, исполнителей его неукротимой воли.

Состав деятельного окружения Петра был изначально неоднороден. Смерть в канун Северной войны генерала Гордона была, можно сказать, стратегической утратой. Опытный генерал де Кроа, из аристократического нидерландского рода, которому Петр перед Нарвской битвой буквально навязал командование плохо подготовленной русской армией, спасся в шведском плену от ярости русских солдат, обозленных разгромом. Не менее опытный военный профессионал фельдмаршал Огильви, разработавший рациональный план реорганизации русской армии и некоторое время (в 1704–1706 годах) ею командовавший, был отправлен в отставку из-за постоянных столкновений с ревнующим Меншиковым.

После увольнения Огильви иностранцы, за некоторым исключением (например, Яков Брюс, родившийся в Москве шотландец, талантливый артиллерийский генерал), занимали в русской армии второстепенные посты. Вперед выдвинулись набиравшиеся военного опыта отечественные генералы – Шереметев, князь М. М. Голицын, князь В. В. Долгоруков, князь Репнин и, конечно, Меншиков, одаренный не только храбростью, но и несомненным тактическим чутьем.

Но не генералы играли первые роли в строительстве империи. Кроме Меншикова, из действующих военачальников никто не входил в ближний круг Петра.

Своеобразие отношений в этом ближнем круге замечали иностранные наблюдатели еще в конце 1690-х годов. Так де ла Нёвилль от характеристики самого Петра сразу переходит к его соратникам: «Царь Петр (он очень высок ростом, хорошо сложен, красив лицом. Глаза у него достаточно велики, но такие блуждающие, что тяжко в них смотреть, голова все время трясется) развлекается, стравливая своих фаворитов; они часто убивают друг друга, чтобы не потерять милости» [31] .

Упомянутые убийства – это, разумеется, фантазии француза, но родились они явно не на пустом месте. О буйных нравах в окружении царя сохранилось достаточно свидетельств.

С. М. Соловьев, безусловный апологет Петра в своей грандиозной «Истории России с древнейших времен», наряду с этим строго академическим исследованием предлагал публике свое представление о чисто человеческой стороне событий. В популярном очерке «Птенцы Петра Великого» он писал о «выдвиженцах» царя: «Это была необыкновенно сильная природа; но мы уже говорили, как становится страшно перед сильными природами в обществе, подобном нашему в XVII и XVIII веке; все эти силы, для которых общество выработало там мало сдержек; в обществе подобного рода, как в широком степном пространстве, где нет определенных, искусственно проложенных дорог, каждый может раскатываться во всех направлениях. Везде один и тот же закон: сила неостановленная будет развиваться до бесконечности, ненаправленная – будет идти вкривь и вкось… У Меншикова и его сотоварищей была страшная сила, потому они и оставили свои имена в истории; но где они могли найти сдержку своим силам? В силе сильнейшего? Этой силы было недостаточно: лучшее доказательство тому, что этот сильнейший должен был употреблять палку для сдерживания своих сподвижников, а употребление палки – лучшее доказательство слабости того, кто ее употребляет, лучшее доказательство слабости общества, где она употребляется. Силен был, кажется, Петр Великий лично, силен и неограниченной властью своею, а между тем мы видели, как он был слаб, как не мог достигнуть самых благодетельных целей своих, ибо не может быть крепкой власти в слабом, незрелом обществе; власть вырастает из общества и крепка, если держится на твердом основании, на рыхлой почве, на болоте ничего утвердить нельзя» [32] .

Пришел момент, когда русские историки задумались над нравственной природой петровских преобразований, об их моральной органичности.

В. О. Ключевский, ученик, но и оппонент С. М. Соловьева, предлагал свое объяснение особости этой «природы»: «Реформа вместе со старым платьем сняла с них и сросшиеся с этим платьем старые обычаи, вывела их из чопорно-строгого древнерусского чина жизни. Такая эмансипация была для них большим нравственным несчастием, потому что этот чин все же несколько сдерживал их дурные наклонности, теперь они проявили беспримерную разнузданность» [33] .

Мысль Ключевского может быть справедлива по отношению к русским сподвижникам Петра. Но как быть, скажем, с П. И. Ягужинским и А. И. Остерманом? Наблюдениями двух великих историков проблема, увы, не исчерпывается.

Требует объяснения не только разнузданность бытового поведения «птенцов», примеры которого читатель найдет в свидетельствах мемуаристов и авторов дневников, но и беспримерная коррумпированность строителей нового государства, с которой царь боролся сколь безжалостно, столь и безуспешно.

В дневнике камер-юнкера Ф.-В. Берхгольца читатель обнаружит страшные сцены казней сибирского губернатора князя Гагарина, уличенного в казнокрадстве, и обер-фискала Нестерова, призванного быть блюстителем государственного интереса и оказавшегося бессовестным мздоимцем.

Очевидно, дело было не просто в незрелости русского общества и личных качествах «птенцов». Дело было и в характере той системы, которую они строили вместе со своим властелином.

Система, работавшая прежде всего на военную мощь и ради этого безжалостно эксплуатировавшая страну, формировала безжалостную же прагматику и в отношении к миру вообще, к конкретному человеку, и – горький парадокс! – к самой системе тоже. Строители не воспринимали возводимое здание как нечто органично свое. Отсюда и безудержное казнокрадство, приводившее Петра в отчаяние. Самый верный и близкий ему человек – Меншиков – только по причине своих и в самом деле огромных заслуг и благодаря заступничеству Екатерины избежал смерти на плахе.