Чтение онлайн

— Что вам надо? — свирепо спросил он.

Роберта Картер, подняв руку, выбрала себя спикером.

— Мы пришли спросить вас о похоронах Нелли Кросс, — сказала она.

— Ну? И что же вы хотите знать? — спросил священник таким же готовым дать бой тоном. — Я уже дал ответ тем, кто в этом заинтересован.

— Вы не можете так поступить! — подал голос кто-то из толпы, и к нему сразу присоединилось несколько других.

— Вы должны похоронить Нелли, если ее дети хотят, чтобы ее похоронили!

— Хоронить людей входит в ваши обязанности!

— Вы кто? Католик?

Пока толпа продолжала шуметь, преподобный Фитцджеральд не произнес ни слова. Наконец все умолкли, почувствовав, что, если священник молчал так долго, он должен сказать что-то значительное.

— Все сказали, что хотели? — выкрикнул преподобный Фитцджеральд.

Воцарилась такая тишина, что даже Сет Басвелл, который стоял на краю тротуара с Майком Росси, удивился. Казалось, священник целую вечность ждал ответа. Наконец он заговорил.

— Я тоже сказал свое слово, — кричал Фитцджеральд. — Я не похороню католика, покончившего жизнь самоубийством. Убийство — грех. Убил человек себя или другого человека — в глазах церкви это одно и то же. Я не могу и не хочу хоронить католика, покончившего жизнь самоубийством.

И хотя священник не предварил слово «церковь» словами «Святая Римская», в толпе не было ни одного мужчины, женщины или ребенка, который бы не понял, что преподобный Фитцджеральд подразумевал именно это. Поднялся страшный крик, но он обрушился на дверь дома священника, в которую он удалился. Спектр эпитетов колебался от «паписта» до «менялы», и они выкрикивались с такой злостью и ненавистью, что даже самому терпимому человеку в городе — Сету Басвеллу — стало не по себе.

Сет, который шутил в своей газете над противоборствующими религиозными фракциями в городе, с отвращением отвернулся от кричащей толпы.

— Ради Христа, Майк, — сказал он. — Мне надо выпить.

— Мы свяжемся с надлежащими органами, — говорила собравшимся Роберта Картер. — Мы должны добиться, чтобы его изгнали из нашей церкви и прислали вместо него человека, знающего свой долг!

Однако организации, которая могла бы усмирить гнев толпы, не существовало. К тому времени, когда конгрегационалисты на своем собрании решили обратиться в надлежащие инстанции, останки Нелли Кросс начали разлагаться, и в толпе протестантов не было ни одного человека, который бы не понимал этого. В конце концов Нелли Кросс похоронил человек по имени Оливер Рэнк. Это был проповедник религии настолько новой в Пейтон-Плейс, что ее все еще называли «сектой». Название церкви, во главе которой стоял мистер Рэнк, было следующим: евангелистская церковь пятидесятников Пейтон-Плейс. Те же, кто не посещал службу в этой церкви, называли ее «Кучка Святых Роллеров с Фабричной улицы» Оливер Рэнк пришел к Селене Кросс и освободил ее от всех забот, связанных с ритуалом захоронения усопших. Через два дня после того, как Нелли покончила с собой, она нашла покой на холмике за зданием, которое прихожане Рэнка использовали как церковь. Из-за близкого соседства с фабрикой на этой земле почти не росла трава. В воздухе здесь почти всегда висели дым и сажа, а земля была твердой и голой.

На следующий день видели, как из дома католического священника вышел преподобный Фитцджеральд — он ходил исповедоваться к отцу О'Брайену. В тот же день Фитцджеральд подал в отставку, и Маргарет Фитцджеральд начала собирать свои пожитки, чтобы вернуться к своему отцу в Уайт-Ривер. В Уайт-Ривер, как говорила Маргарет, всем известно, какую позицию она занимает в религиозных вопросах.

— Ну что ж, — говорил Сет Басвелл Мэтью Свейну, — теперь, возможно, все встанет на свои места в Пейтон-Плейс. Пока это продолжалось, было тяжелое время, но теперь все кончено.

Д-р Свейн посмотрел на холмы, где все еще бушевал огонь.

— Нет, — сказал он, — еще не конец.

Эллисон Маккензи оставалась в больнице пять дней. Первые два из пяти она находилась, как сказал доктор Свейн Констанс, в состоянии шока. Она отвечала на вопросы, когда ее спрашивали, ела, когда перед ней ставили еду, но после этого в ее сознании не оставалось воспоминаний о том, что она делала или говорила.

— С ней все будет в порядке, — говорил доктор Констанс. — Она просто ускользнула на какое-то время из реальности в мир теней. Это прекрасное место, очень уютное. Природа специально придумала его для уставших от борьбы, страха или горя.

На третий день Эллисон вышла из этого состояния. Когда Док приехал в больницу, он обнаружил, что она лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить свои рыдания.

— Успокойся, Эллисон, — сказал он, нежно поглаживая ее по затылку.

Док присел на край ее кровати, эту привычка сестра Мэри Келли считала верхом непрофессионализма, но для многих пациентов это являлось синонимом комфорта.

— Расскажи мне, что случилось, Эллисон, — сказал Док.

Она перевернулась на спину и закрыла руками красное, распухшее от слез лицо.

— Это я сделала! — рыдала она. — Я убила Нелли!

Слова полились неудержимым потоком, Эллисон плакала и линчевала себя, а доктор молчал, давая выход агонии горя и стыда. Когда она закончила, Док взял обе руки в свою и наклонился вытереть ее мокрое лицо носовым платком.

— Действительно, очень жаль, — сказал он, вытирая щеки Эллисон, — когда у нас нет возможности исправить допущенную ошибку, потому что уже слишком поздно. К несчастью, это то, что случается с большинством из нас, так что ты не думай, Эллисон, что тут ты одинока. Ты плохо поступила, сказав все это своему другу Нелли, но ты должна отбросить мысль о том, что ты ее убила. Нелли была больна страшной, неизлечимой болезнью, поэтому она это и сделала.

— Я знала, что она больна, — всхлипывая, сказала Эллисон. — Она говорила мне, что у нее во всех жилах гной и что эта болезнь называется как-то вроде триппера. Она говорила мне, что это Лукас ее заразил.

— У Нелли был рак, — сказал доктор, и Эллисон не посмотрела на него, прищурившись и разоблачая его ложь, как Селена. — Ей ничем нельзя было помочь, и она знала это. Я бы не хотел, чтобы ты говорила кому-нибудь еще то, что говорила тебе Нелли о своей болезни. Она это придумала, чтобы скрыть правду. Она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, чем она больна на самом деле.

— Я не скажу, — пообещала Эллисон и отвернулась от Свейна. — Мне так плохо, я бы вообще никогда ни с кем не говорила.