Пейзанизм
Шрифт:
В избе было светло. Первый раз в этом мире вижу хорошо освещённое искусственным светом помещение. Кроме двух лучин в светцах, по разным углам горело еще штук шесть свечей. Сальная свеча не только светит, но еще коптит и воняет. Причём первое она делает хуже всего. Слева, в красном углу за столом десяток мужиков продолжали употреблять бражку, справа на расстеленной на полу мешковине - Светану. Доска в красном углу еще была, но уже ни икон, ни рушничка. На Светане еще была рубаха, но только на шее, лице и на вытянутых за голову руках.
Любава за спиной чуть слышно заскулила.
– - О! Вот и боярыч пришёл. Он у нас знаешь какой! Он с бабами такие шутки делает... Ты не смотри, что он маленький. Знаешь как он Марьяшку...
Радостный голос Николая, собравшегося поделится с присутствующими интимными подробностями общения Буратино и Мальвины пришлось прервать тычком дрючка. Я без этой... штуки... никуда - как продолжение собственной руки.
– - Здоровы будьте. Давайте-ка посиделки заканчивать. Завтра еще дела будут.
Абсолютно тоскливый и трезвый взгляд Ивашки порадовал несказанно - сухой. Он начал выбираться из-за стола. Сидевший рядом мужичина ухватил его за плечо:
– - Ты... Эта... Куда? Счас вот еще по кружечке одной выпьем, потом бабёнке этой еще по разику впрыснем... И по домам. Ты, боярыч, не тушуйся, садись к столу. Вот и тебе нальём. И на Светанке покатаешься. Что мужики, пропустим боярича не в очередь? Пущай молодой ретивое себе потешит. А то вон у него аж глаза огнём горят, неймётся отроку.
Мужик развернулся и плеснул квасом из кружки на голую задницу, ритмически двигавшуюся между Светаниными широко раздвинутыми белыми ляжками. Задница сбилась с ритма, дёрнулась, впереди задницы повернулась к нам говорящая кудлатая голова.
– - Ты чё? Сдурел?
– - Ни чё. Погляди через плечо. Сынок хозяйский пожаловал. Ты давай быстрее. А то парнишечка молодой, как бы стыда не приключилось. Насмотрится на твои качели да и в портах себе мокро наделает. Гы-гы-гы...
Мне протягивали кружку, сдвигались на скамье, освобождая почётное место. Народ меня ценит. С людьми надо жить. Будь проще, и люди к тебе потянутся. Вот эти люди потянутся ко мне. Уже тянуться - с налитой кружкой. Ивашко снова уселся. Николай пододвигал миску с квашенной капустой. Справа возобновился ритмический процесс. Сзади хлопнула дверь и радостный слегка хмельной бас провозгласил:
– - О! Ещё одна. Сейчас мы и этой подол...
Визг Любавы за спиной ударил по ушам. Я развернулся и обнаружил еще одного поддатого здоровенного бородатого мужика. Видать -- проблевался. Или -- отлил. А может -- проснулся. Одной рукой он приподнял над полом Любаву, ухваченную за волосы. Другой задрал ей до самого верха подол рубахи. Любава вопила, мужик радостно и пьяно порыкивал. Я ударил. Дрючком как штыком. Мимо Любавиного тельца, под вытягивающую с девчонки вверх рубаху руку. Прямо в солнечное сплетение. Как учили - с доворотом корпуса после касания, жёсткой фиксацией кистей в конечной фазе удара. И убиранием посоха к левому бедру, как будто в ножны шпаги. И также, зафиксировав чёткую, но очень короткую паузу, почти по технике, перехватил, поменял концы дрючка и ударил снова. Не сверху - потолок слишком низкий, чтобы поднять посох "в космос" для принятия дозы "энергии мироздания". Но поднятый посох хорошо идет и из-за плеча. По наклонной плоскости прямо в выставленную вперёд голову несколько согнувшегося противника. Сухой звук удара дерева по кости боковой части черепа. Голову мужика повернуло и, вместе со здоровенным телом, швырнуло в стену избы. Второй стук - головой в бревна. И он поехал мордой по стенке вниз.
Разворот. Застолье замерло.
– - Ты... Ты, бля, ты чего сделала? Убил. Он Вязгу убил! Ты, ублюдок, гадёныш... Мы тебе не холопы бессловесные, чтобы нас как телка - дубиной в темечко!
– - Все вон. Быстро.
– - Гля, мужики, гнида плешивая нас еще гнать будет! Он, вишь ты, нам веселье поломать надумал. Раз боярыч так думаешь твоя власть? Ты нам велеть будешь?! Ни бражки попить, ни с бабой поиграть! Себе все забрать хочешь?! Хрен тебе - против народа - ты сопляк, недоносок. А не твоя ли мамка вот так же раскладывалась? Помню, мы одну, с Акимом в очередь, очень похоже приспособили...
Я вздёрнул дрючок и... получил в лицо полную кружки бражки. Затем меня рванули за грудки и я оказался стоящим на коленях перед здешним предводителем. Вчерашний напарник Якова, одни из Акимовых "верных". Ну, Ваня, ты только что возмущался что местные все норовят принять позу покорности. Вот тебе активный борец за всенародную свободу и равноправие. Не все здесь проникнуты холопским духом. Есть и свободолюбцы. Один такой тебя сейчас и зашибёт до смерти. За попытку прекращения народного гулянья.
Мужик поднял кулак. Но не ударил - Николай одел "верному" на голову миску с капустой. Мужик отмахнулся, не отпуская меня. Николай вылетел из-за стола кувырком, носом прямо в голую задницу, достигшую своего очередного апогея. Там охнули. Но следом охнул и "верный" - Ивашко, перегнувшись через стол, врубил тому с двух рук по почкам. Я освободился от захвата. Подхватил дрючок и отскочил в сторону.
– - Ивашка! Битых - вязать. Остальных - вышибать.
За столом разнёсся ропот. Меланхолически жевавший в углу Чарджи, наконец-то среагировал: развернулся и, упёршись ногой, сбил своих со-скамеечников на пол. Образовавшаяся куча-мала расползалась по избе и вяло материлась.
"Верного" и побитого мною здоровяка Вязгу связали, остальным помогли выйти на двор. Открывая их пьяными свободолюбивыми лбами двери. И из палисадничка проводили. С приданием ускорения путём воздействия на седалищную часть тела свободолюбцев и правдоборцев. Николая я погнал за Домной - пусть баб организует прибрать да за Светаной присмотреть. Вернувшись в избу, обнаружил продолжающийся процесс "присмотра" за Светаной в исполнении все той же кудлатой задницы.
– - Счас-счас. Счас боярич. Во-во... Вот счас кончу... Вот еще чуток. Вот еще разик.
Я несколько ошалел от такой наглости. Но тут начал вырываться "верный". Чарджи с носка врезал ему по рёбрам, получил в ответ порцию вольнолюбивых и очень образных речей в форме рассуждений о сексуальной пристрастиях в жизни матери торка. Чарджи воспринял это отнюдь не как литературный пассаж. Повторил своё футбольное движение. И не один раз. До полного замолчания свободолюбца. И далее без остановок. Пришлось вмешиваться и останавливать. Тем временем с пола прозвучало удовлетворённое озвучивание завершения не прерванного там процесса: