Шрифт:
***
Занавес опустился под аплодисменты. В зале, после трех длинных актов, заметно потеплело, и Роберт Гарви аплодировал без особого энтузиазма, только кистями рук, потому что не хотел вспотеть. Высокий, широкоплечий, полный мужчина, он на собственном опыте убедился, что становился мокрым, как мышь, если давал себе волю в жарко натопленных театральных залах в центре города. Однажды он сильно простудился, попав под дождь после «Трамвая «Желание», и с тех пор научился сдерживать свою благодарность, легонько хлопая в ладоши. Занавес поднялся вновь, артисты кланялись публике, а с их лиц не сходили улыбки, потому что пьеса шла уже три месяца, по всем прикидкам могла идти еще больше года, и все это время они могли не беспокоиться о хлебе насущном. Холодно поглядывая на них, Роберт думал о том, что их игра определенно не стоила четырех долларов и восьмидесяти центов, которые брали за место. И куда только подевались пьесы, которые он с таким удовольствием смотрел в молодости?
Виржиния, сидевшая рядом с ним, энергично аплодировала. Ее глаза сверкали, как случалось в тех случаях, когда она наслаждалась жизнью. И Роберт решил не упоминать о четырех долларах и восьмидесяти центах, когда они будут обсуждать спектакль. Теперь актеры выходили по одному, и когда на сцене появилась девушка, игравшая циничную подругу героини, Роберт несколько раз с силой хлопнул в ладоши, рискуя вспотеть, потому что однажды виделся с ней на вечеринке. Да и девушка была симпатичная, черноволосая, с большими синими глазами. Правда, крупная, склонная к полноте, и по всему чувствовалась, что великой актрисой ей не стать, но эти недостатки могли сказаться лишь через несколько лет. Роберт почувствовал капельки пота, выступившие на лбу, и порадовался, когда девушка, в глубоком поклоне продемонстрировав пышность груди, ушла за кулисы.
Зажегся свет и чета Гарви медленно двинулась к дверям по центральному проходу, благоухающему ароматами дорогих духов.
– Миленькая пьеска, не так ли? – спросила Виржиния, и Роберт кивнул, надеясь, никто из родственников драматурга не услышал вопроса.
В фойе, надевая пальто, он заметил молодого человека в желтом шарфе, который, привалившись к стене, не сводил глаз с Виржинии. В более здравомыслящем обществе, думал он, беря Виржинию под руку и направляясь с ней к выходу, мужчине разрешалось бы подойти и дать в морду любому, кто вот так таращился на его жену.
Они перебежали улицу, уворачиваясь от такси, каблучки Виржинии звонко стучали по асфальту, и прошли переулком, нырнув в него меж многокрасочных афиш музыкальных комедий. В трех театрах на соседней улице шли спектакли, собирающие полные залы, зрители выходили с них в прекрасном расположении духа, которое сохранялось как минимум на полчаса, так что в холодном, без единого дуновения ветерка воздухе, разливалась праздничная атмосфера. Вывески ресторанов на другой стороне так и манили к себе, швейцар одного из них, белый, вежливо распахнул перед ними дверь. Старший официант, не столь уж и любезный, провел их к столику в глубине зала, мимо нескольких пустых, расположенных ближе к выходу. Роберт не стал спорить, философски подумав: « Что же, это театральный ресторан. Есть много других, где меня посадят на лучшие места, а актеры должны быть счастливы только от того, что их пустили на порог».
Виржиния по-удобнее устроилась на банкетке, достала очки и внимательно оглядела зал. Минуту спустя положила очки на стол и повернулась к Роберту.
– Чего ты улыбаешься?
– Потому что ты всем довольна.
– Кто сказал, что я всем довольна?
– Ты обозрела территорию и сказала себе: «Вот и чудненько. Я тут самая красивая и теперь могу насладиться ужином.
– Какой ты у нас проницательный, – Виржиния улыбнулась. – Ну очень проницательный мужчина.
Подошел официант, они заказали спагетти и полбутылки «кьянти» и наблюдали, как ресторан заполняется недавними зрителями, актерами, до конца не смывшими грим, и высокими, ослепительно красивыми девушками в норковых манто, игравшими в мюзиклах. Роберт ел с жадностью, а вино пил не спеша, смакуя каждый глоток.
– Сегодняшняя пьеса мне понравилась, – говорила Виржиния, наматывая спагетти на вилку, – и артисты играли от души, но, честно говоря, женские роли в нынешних пьесах меня просто достали. Женщины или алкоголички, или нимфоманки, или сводят сыновей с ума, или рушат жизнь двум или трем людям в каждом акте. Будь я драматургом, я бы написала легкую, старомодную пьесу, в которой героиня чиста, прекрасна и лепит мужчину из своего мужа, который слаб, слишком много пьет и иной раз грабит босса, играя на бегах.
– Если бы я был драматургом, мы бы жили сейчас в Голливуде.
– И все-таки я готова спорить, что такая пьеса имела бы успех. Я готова спорить, что люди хотят увидеть спектакль, посмотрев который можно сказать: «Да, именно так и вела себя мама, когда у папы возникли проблемы в банке и из Нью-Йорка к нему приезжали двое мужчин в штатском».
– Если что-то такое и покажут, то только днем. И спектакль этот ты пойдешь смотреть одна.
– А нынешние актрисы. Они стараются играть так буднично. Ведут себя на сцене совсем как женщины, которых встречаешь на улице. Иной раз удивляешься, как у администрации хватает наглости брать за это деньги. Когда я была маленькой девочкой, актрисы держали себя, как королевы, и все понимали, что должны заплатить, чтобы посмотреть на них, потому что в реальной жизни встретить такую не представлялось возможности.
– Тебе нравилась Дьюз? – спросил Роберт. – Что ты думала о Бернар в десять лет?
– Не остри. Ты понимаешь, о чем я. К примеру, эта девушка, которая сегодня тебе очень понравилась…
– Которая девушка мне очень понравилась? – в недоумении переспросил Роберт.
– Большая. Та, что играла подругу.
– А, эта. Не могу сказать, что она мне очень понравилась.
– А вот у меня сложилось именно такое впечатление. Ты так ей хлопал, что я даже испугалась, не сдерешь ли ты кожу с ладоней.
– Я просто хотел выразить дружеские чувства. Однажды видел ее на вечеринке.
– Какой вечеринке? – Виржиния перестала есть.
– У Лаутонов. Она училась в школе с Энн Лаутон. Разве ты с ней не познакомилась?
– Я не была на той вечеринке. В ту неделю болела гриппом, – Виржиния пригубила вино. – Как ее зовут?
– Кэрол… как-то там. Посмотри в программке.
– Программку я оставила в театре. Милая особа?
Роберт пожал плечами.
– Я говорил с ней не больше пяти минут. Она рассказала, что родом из Калифорнии, терпеть не может работать на телевидении и развелась в прошлом году, но с по-прежнему в хороших отношениях с бывшем мужем. Обычный разговор на вечеринке у Лаутонов.
– Она выглядит так, словно родом из Калифорнии, – прозвучали эти слова, как порицание.
– Она из Окленда. Это тебе не Лос-Анджелес.
– А вот и она сама. У двери.
Роберт поднял голову. Девушка вошла в зал одна и теперь направлялась к центральным столикам. Без шляпки, с падающими на плечи волосами, в широченном пальто и туфлях на низком каблуке. Глядя на нее, Роберт решил, что актрисы действительно все чаще пытаются выглядеть простушками. Раз или два она остановилась, чтобы поздороваться с друзьями, сидевшими в зале, а потом повернула к столу в дальнем углу, за которым ее ждали трое мужчин и две женщины. Роберт понял, что она пройдет мимо их столика и задался вопросом, должен ли он поздороваться с ней. Вечеринка состоялась двумя месяцами раньше, а он придерживался твердого убеждения, что актрисы, издатели и продюсеры никогда не помнят людей, с которыми однажды встретились, если те профессионально никак с ними не связаны. Он очень сомневался, что девушка вспомнит его, но на всякий случай изогнул губы в легкой улыбке. Если б она-таки вспомнила его, улыбка продемонстрировала бы его радость от новой встречи. Если бы прошла мимо – могла сойти за реакцию на одну из реплик Виржинии.