Чтение онлайн

– Ваша родственница? – вопросила чиновница.

– Да, родственница. Мачеха. Жена моего отца. Тихвина Любовь Алексеевна. После смерти отца мы жили вдвоем. Очень хорошо, дружно. Я любила ее… Я и теперь люблю ее. – И, совершенно не желая того, я разрыдалась перед этой каменной бабой.

Что, естественно, абсолютно не тронуло ее. Пять или шесть девушек находились в той же комнате. Склонившись над швейными машинками, прилежно строчили какие-то одежды. Откладывали в сторону готовую деталь и принимались за следующую. Длинные широкие столы были завалены тяжелыми тканями – черными, темно-синими или темно-серыми. Все стеллажи по стенам тоже были забиты увесистыми матерчатыми рулонами. Кое-где проскальзывали подкладочные ткани – более легкие и шелковистые, но тех же мрачных тонов. Женщина поднялась из-за стола, вытянула с полки один из рулонов, привычным вскидом руки раскатала его на столе и мелом стала набрасывать выкройку не то жакета, не то пальто: спинка, два бортика, рукав. Уверенные, четкие линии. Жестом приказала мне встать и сняла с меня мерку. Видно, это была главная часть анкеты, которую следовало заполнить. Девушки оставались погружены в работу и ничем не выдавали своего присутствия.

– Между прочим, это ваше, – произнесла заведующая тем же суконным голосом, вытащила из-под стола небольшой сверток и подала мне.

Я развязала узел и увидела свою черную юбку – тоже Любино изделие и тоже из лоскута, добытого дядей Петей. Вообще-то никто не догадывался, что из лоскута. Мастерица на все руки, Люба умела из чего угодно соорудить нечто воистину достойное восхищения, сама всегда выглядела как депутат районного съезда, победительница социалистического соревнования, участница краснознаменного ансамбля и меня не забывала. Как он назывался – этот материал? Сатен? По матовой поверхности крупная косая блестящая клетка. Юбка-шестиклинка. Совсем как новенькая, только почему-то ужасно мятая. Я хотела спросить, имеется ли здесь где-нибудь утюг, но не решилась. Если пошивочная мастерская, то ведь должен быть утюг. Черная юбка, черные чулки и перчатки. Бесподобно аристократичные длинные перчатки… Невиданной красоты. Из тончайшей замши.

– Это тоже – мое? – поинтересовалась я, не в силах поверить в такое счастье.

– Все ваше, – ответила закройщица бесстрастно.

– Но ведь это… ведь они… У меня не могло быть таких перчаток! Это безумно дорогая вещь…

Да, безумно шикарные и дорогие перчатки. В Париже в витрине всемирно известного магазина дамских мод были выставлены такие. Я, естественно, не решилась зайти внутрь. Я даже снаружи, через стекло, смущалась глядеть на них. Ах, к ним бы серое блестящее платье и лаковые лодочки на высоком каблуке!..

– Вы забыли, – произнесла бухгалтерша. – Они хранились в вашей комнате. За потайной дверцей – вместе с тем маслом, которое ваша мать выменяла на часы. Дом поставили на капитальный ремонт и обнаружили тайник с маслом и перчатками.

Так вот в чем дело – дом поставили на капитальный ремонт! Но все равно непонятно: допустим, дом поставили на капитальный ремонт, жильцов выселили, но что помешало Любе сообщить мне свой новый адрес?

– Простите, – говорю я, – я не знаю вашего имени-отчества…

– У меня нет отчества! – обрывает она строго и пронизывает меня неприязненным взглядом. – Отчества – это только у вас в России.

– А имя… Или фамилия? – зачем-то настаиваю я.

– Арца Индрер, – сообщает она.

– Арца? – повторяю я. – Но…

Нет, не буду же я объяснять ей, что “арца!” в Израиле приказывают собакам: “Арца! – на землю!” – в смысле: “Ложись!”

– Простите… а где бы я могла переодеться?

Она пожимает плечами:

– Где угодно.

В поисках укромного уголка я толкаю какую-то дверь и оказываюсь в ванной – просторной, но жутко запущенной, заваленной старыми ведрами, корытами, баками, стиральными досками. Под потолком подвешена погнутая и облезлая велосипедная рама. Я протискиваюсь к раковине, пытаюсь открыть кран, но в нем нет воды. Все проржавело и развалилось…

Проснувшись, я еще видела эти перчатки. Еще ощущала их на руках. Блаженное прикосновение дивной нежнейшей замши. Однако же… Мрачные ткани, похожее на склеп помещение и главное – имя моей собеседницы. Слишком уж грубая символика. Даже страшно как-то снова засыпать.

Я встала, накинула халат – желто-розовый любимый халат – и направилась в спальню. Если Мартин не спит, если он проснется, расскажу ему. Говорят, если сон рассказать, он не сбудется.

Полчаса, а может, и больше просидела я на краю нашей просторной супружеской кровати, прилегла рядом, попыталась намекнуть на свое присутствие – коснулась его руки, погладила по плечу, окликнула по имени, но он не пробудился. Ничего не почувствовал. Вот уж действительно: спит как убитый…

Вернувшись в свою комнату, под свое душистое, пушистое, всегда утешительное одеяло, я решила, что завтра же отправлюсь в столицу нашего государства, найду там отделение Красного Креста и потребую безотлагательного Любиного розыска. Красный Крест обязан разыскивать исчезнувших родственников. Пора покончить с этой удручающей неизвестностью.

Наутро, разумеется, сон померк, к тому же произошло нечто обычное житейское, воспрепятствовавшее моему отъезду, – не то заболел кто-то из детей, не то потребовался срочный перевод рекламного проспекта, не помню в точности.

Как выяснилось, и после нашей унылой размолвки, после досадной встречи в дождливом и туманном скверике, Паулина не окончательно и не навсегда разочаровалась в моем дружеском участии.

– Нина, я чувствую, вы совсем не хотите меня помнить, – начала она трагически. Я пожалела, что сняла трубку. – Не отрицайте – ни разу не пришли и даже не позвонили. Все равно… У меня нет выбора. У меня никого нет. Мне необходимо теперь сказать вам что-то такое… Ужасное… Нина, я погибаю! – Отчаяние в ее голосе было подлинным. Но оно и прежде было столь же неподдельным.

Я приготовилась дать полный и безусловный отпор любой попытке втянуть меня в обсуждение поступков Пятиведерникова.

– Только поклянитесь, что вы будете молчать и не скажете никому ни слова, – потребовала она.

– Нет, Паулина, мои принципы не позволяют мне божиться и клясться. И религия воспрещает.

– Религия?.. – изумилась она. – Но у вас нет никакой религии… То есть, может быть, я не знаю, извините… Но обещайте, что вы никому не скажете.

– Если это такая великая тайна, зачем мне знать?

– Нина, я беременна! – провозгласила она и зарыдала.

– И что же? – произнесла я после несколько затянувшегося молчания.

– Мне страшно… страшно подумать… Скоро все откроется… Как я буду выглядеть?

– Это то, что вас волнует? – Кажется, я даже усмехнулась. И ведь было отчего усмехнуться. – Будете выглядеть как любая беременная женщина.

– Нет, я не в этом смысле. Вы ведь знаете, в каком положении я нахожусь… Все думают, что это только ради его устройства… ради права на жительство… Что наш брак абсолютно фиктивный… А теперь…