Чтение онлайн

После первой аутопсии тело Никки Экснер было заморожено, и теперь, когда оно начало оттаивать, можно было наблюдать обычные в таких случаях синие пятна и полосы, медленно проступавшие на коже трупа. Однако ни это, ни сама насильственная смерть почти не повлияли на красоту девушки. Даже теперь, несмотря на восковую бледность ее кожи и огромные разрезы, грубо зашитые бежевыми нитками, бросались в глаза идеальное сложение и чрезвычайно привлекательные черты лица Никки. Полные красные губы девушки, ничуть не потерявшие своей соблазнительности, выглядели даже несколько кокетливо.

Айзенменгер для проформы проверил обе бирки с именем, привязанные к мизинцу на руке и большому пальцу ноги, и попросил Джонсона отметить это в протоколе. Клайв сообщил ее рост и вес, что Джонсон также послушно записал, после чего Айзенменгер начал производить тщательный внешний осмотр тела. Сайденхем при этом непрерывно вставлял свои критические замечания. Айзенменгер попросил Энтони сфотографировать тело в полный рост со всех сторон. Затем он взял по два образца волос и материала из-под ногтей, один из которых поместил в банку с формалином, а другой — в стерильный контейнер. Клайв, по указанию Айзенменгера, подписал и то, и другое.

Из нанесенных девушке ран прежде всего бросались в глаза грубые крестообразные разрезы, один из которых проходил от лобка до самого горла, другой — горизонтально под ребрами. Оба они были аккуратно зашиты, но тем заметнее сделалась их неровная, зигзагообразная форма. Айзенменгер обратил внимание присутствующих на то, что Сайденхем в свое время не произвел никаких дополнительных надрезов.

— Я не видел в этом никакой необходимости, старина, — отозвался Сайденхем. — Ее и так уже достаточно искромсали. К чему делать из нее схему метрополитена?

Айзенменгер не стал высказывать свое мнение на этот счет и лишь попросил Энтони сделать снимки разрезов, а Клайва — перевернуть тело на живот и хорошенько осветить спину.

— Ничего там нет, — заявил Сайденхем, как будто его мнение являлось истиной в последней инстанции. Айзенменгер пропустил эти слова мимо ушей и принялся внимательно разглядывать спину девушки. Вскоре он обнаружил три едва заметных кровоподтека, которые тоже были сфотографированы с приложением мерной линейки.

— И какой из этих синяков был, по-вашему, смертельным? — сострил Сайденхем. Айзенменгер опять не обратил на него внимания и, опустив руки ниже, раздвинул ягодицы.

— Что вы скажете насчет этого? — обратился он к Сайденхему.

Тот приблизился, а Уортон, встрепенувшись, наблюдала за коллегами с живым интересом. В заключении, составленном Сайденхемом, об анусе ничего сказано не было.

— Насчет чего?

— Вот здесь, справа. Мне кажется, это рваная рана, а вокруг ссадины. — Он обратился к Джонсону: — Отметьте это, пожалуйста.

— Да видел я эти царапины! — фыркнул Сайденхем. — И это ровным счетом ничего не значит — они могут быть у кого угодно, дорогой мой. Вовсе не факт, что их сделали во время изнасилования. Они могли появиться… ну… хотя бы от запора.

— Неужели? — саркастически произнес Айзенменгер, и Уортон насторожилась.

— Ну да, — нахмурился Сайденхем. — Запоры бывают даже у молодых, и нет ничего удивительного, если она испытывала боль в заднице всякий раз, когда садилась на горшок.

А возможно, запоры были результатом употребления наркотиков.

— Конечно, Чарльз, — кивнул ему Айзенменгер с улыбкой. Тем не менее он велел сфотографировать область ануса и вырезал два его образца для исследования.

Но больше всего его заинтересовал нос Никки Экснер.

— Перегородка изъязвлена, — заключил он, внимательно осмотрев ее.

Сайденхем отнесся к этому сообщению с крайним недоверием, которое не исчезло даже после того, как он с недовольным видом разглядывал перегородку секунд тридцать или сорок.

— Я вижу только, что она немного покраснела. Если вы считаете, что это важно, то, значит, она первый человек на земле, скончавшийся от обыкновенного насморка.

Однако Уортон вполголоса пробормотала ругательство, когда Айзенменгер опять распорядился запечатлеть все на пленку, занести в протокол и взять образцы тканей.

На этом внешний осмотр закончился, и Айзенменгер велел Клайву вскрыть разрезы на теле, начиная с продольного. Публика при этом начала потихоньку впадать в транс.

Клайв был хорошим специалистом и не зря гордился своим мастерством в этой отнюдь не простой области, которое здесь зачастую, по вполне понятным причинам, недооценивают. Старый морг постепенно приходил в упадок — требовалось несколько сотен фунтов, чтобы еще на какое-то время поддержать его в более или менее приличном состоянии, однако и то, что оставалось от былого совершенства этого заведения, Клайв содержал в чистоте и порядке. Инструменты всегда были идеально заточены, документация велась весьма и весьма аккуратно. С такой же ответственностью Клайв относился и к обработке трупов. Ему удавалось восстановить голову человека, раздробленную винтовочной пулей или раздавленную колесами грузовика так, что родные, после того как тело несчастного проходило через руки Клайва, узнавали погибшего. Когда же Клайв зашивал тело после вскрытия, он бдительно следил за тем, чтобы ни одна из внутриполостных жидкостей не вытекла наружу. И в результате при вытягивании нити во время повторной аутопсии с нее свисали кусочки мяса, напоминавшие свиной фарш. Тело при этом дергалось и слегка подпрыгивало, иной раз даже извивалось, как бы пускаясь в пляс, мало похожий на танец живого человека и оттого еще более жуткий.

Но все это были цветочки по сравнению с тем, что открылось взгляду, когда шнуровка оказалась наконец удаленной.

Нетронутое человеческое тело при вскрытии демонстрирует, как точно, разумно и экономно устроил его Господь: разнообразные органы, отличающиеся по форме и окраске, упакованы столь искусно, что если зритель и не назовет эту картину красивой (за исключением, может быть, Гудпастчера), то не восхититься ею не сможет. И даже когда тело больше не функционирует, оно продолжает хранить свою форму.