Письма на воде
Шрифт:
– У нас с Раисой Павловной тоже не все слава богу… – признавался тесть. – Мы же после рождения Ирочки два года вместе не жили… Всякое бывает… Брак – это работа… Хрупкая девочка… Не переживет…
В коридоре подслушивала Раиса Павловна и время от времени позванивала Ирочке.
Никита вернулся в семью.
Саша так и не поняла, хорошо это или плохо.
А Никите у нее понравилось. По дороге к Саше он думал о том, как они будут жить в ее студии.
Он грелся в джакузи, рассматривал просторную ванную комнату с современной техникой, красивым кафелем, дорогой мебелью.
В остальных комнатах его поджидал богатый ремонт, удобные итальянские диваны немного под старину, ковры ручной работы. Он к этому привык.
Зато у Ирочки сиськи большие.
Спустя пару дней Никита полюбопытствовал насчет рубашки.
– Я ее выкинула, – ответила Саша.
– Как выкинула?
– Ну, сжечь ее было бы все-таки трудно…
– Ты о чем?! Это Гуччи!
– Никита…
– Да е… твою мать!
– Полегче! Ты с какой стати так со мной разговариваешь?!
– Саш, ну какого черта…
– До свидания.
Саша бросила трубку.
И Никиту, конечно же, тоже бросила.
– Мы можем поговорить? – Он дозвонился ей с седьмой попытки.
– Никита, о чем?
– Мне нужно многое тебе сказать.
– Ты ошибался. Все не так просто. У тебя сейчас не самое простое время. Ты по мне скучаешь. Да?
– Да.
– Это детский лепет, честное слово. Я тебе даже верю, только вот свои проблемы решай сам.
– Я думал…
Он замолчал.
– Что ты думал?
– Мне кажется, есть смысл подумать о нас с тобой.
– Ну вот и думай, – отрезала Саша.
Она решила тогда, что так для нее лучше. Не хотела становиться спусковым крючком. Не хотела произносить: так хочу быть с тобой, бросай жену, будет хорошо, будет здорово, мы уже одной ногой в раю! Я буду держать тебя за руку, когда ты начнешь хныкать и когда скажешь, что жена – сволочь и грабительница…
Все это казалось ей унизительным.
«Не любишь – разводись, – думала она. – Любишь – не занимайся сексом с другими женщинами». Она могла бы – возможно – быть с ним, но со своей жизнью он должен был определиться сам.
Мы не умеем сочувствовать чужим слабостям – только потому, что сами бываем беспомощны и неуверены в себе.
Мы вырастаем и становимся более щедрыми, раздвигаем рамки, учимся понимать мотивы чужих поступков, мы станем снисходительными, но так и не сможем понять людей, которые зубами держатся за свои недостатки.
– Что я могу сделать? Я такой человек. Вот так несправедливо обошлась со мной судьба! – говорят они.
Они боятся зеркал, потому что те отражают правду. Не то, как мы себя видим, а то, какими мы предстаем перед миром. Они не любят свои фотографии.
Они не выносят разговоры по душам – те отражают то, что происходит у них внутри.
Мы тоже боялись. У нас тряслись поджилки. Нервные пальцы двигались, как у пианистов. Но мы воевали. Сами с собой, со своим прошлым. Мы хотели другого будущего.
– Ты что, хочешь быть как Витя?! – подстегивали мы друг друга.
Витя – брат одной знакомой.
Тридцать семь лет, живет с мамой. Выучился на программиста, был сайентологом, потом увлекся парашютным спортом – подрабатывал инструктором, неожиданно решил стать боксером, передумал, подался в церковь, служил там сторожем, разочаровался, устроился в банк системным администратором, уволился, теперь чинит компьютеры на дому.
Его мать, женщина, похожая на гнома, вздыхает, затягивается тонкой сигаретой и говорит:
– Теперь я знаю, что была не права. Но что тут можно поделать?
Витя ненавидит ее. Вернее, то, что он испытывает к ней – глупая смесь любви и ненависти, которой обычно болеют подростки, – а ему уже тридцать семь. Он всю свою жизнь потратил на слезы, упреки, истерики и сожаления о том, что ему не повезло.
Люди не хотят преодолевать трудности.
Магическое мышление, такое соблазнительное в детстве, когда тебе даже не кажется, а ты уверен, что стоит лишь захотеть – и сбудется любая мечта, в одно мгновение становится твоим личным врагом.
Мы были другими. Терпели боль, если надеялись, что потом будет лучше.
Никита топтался на одном месте. Он выбрал наркоз – сражался с болью как умел.
А Ирочка что-то затеяла. Сказала, что хочет попробовать свинг.
Они выбрали по Интернету пару, которая живьем выглядела не совсем так, как на фотографиях. Жена оказалась привлекательнее мужа, хоть и набрала лишних пять-семь килограммов.
Они выпили много вина, и Никита никак не мог кончить. Он слышал, как стонет Ирочка, и думал почему-то о том, что Саша бы никогда на такое не пошла. Мысли о ней отказывались его покидать.
Ирочка затащила его в свинг-клуб. И если раньше Никита считал себя сексуально раскрепощенным, то тут очень быстро понял, что это совсем не так. У него было слишком много барьеров – и один из них отделял его от толпы обнаженных людей, которые занимаются сексом друг у друга на виду.
Ирочка предложила взять в кровать подружку.
– Что-то ты разошлась… – удивился Никита.
– Я хочу спасти наш брак! – рявкнула Ирочка.
Подружка ему не понравилась. Это была девушка с большой грудью, потными подмышками и намеком на усики. Не сказать, чтобы она была неприятной – обычная девушка, но почему-то Никите захотелось убежать. Спрятаться в гараже у Сережи, закутаться в плед, еще пахнувший Сашиными духами, и пить самбуку, которая нежно и вкусно уносит разум за пределы земных переживаний.
– Я так больше не могу, – признался он Ирочке.
– Хорошо! – откликнулась та, подкрасила губы и куда-то убежала.
Никита сразу и не обратил внимания, что жена реже бывает дома. Это было таким счастьем, таким облегчением, что он боялся спугнуть удачу.
Никто не кричал:
– Никита-а-а!
А когда он приходил к ней в комнату, не пищал тонким голоском:
– Сделай мне чаю…
И не орал из спальни:
– С одной ложкой сахара! Пастилу не забудь!
Ира просила его налить ей ванну. Принести чистое полотенце. Сходить в магазин за тампонами, молоком, зефиром в шоколаде – непременно со вкусом крем-брюле, взять в японском ресторане на вынос роллы.