Чтение онлайн

Когда щенята подросли, их постепенно роздали, и Вайгач остался с Джаной. Но недолго они жили вместе. Вскоре продали и Джану. Купил её какой-то гражданин. Он пришёл за ней с цепочкой и уже оплаченной квитанцией.

И вот Вайгач остался один.

Сначала он стоял у дверей и ждал, что Джану впустят обратно. Когда же её повели, как бешеный заметался по клетке.

Всю ночь грыз двери и старался разорвать зубами решётку Вайгач. А утром, когда пришёл служитель и хотел зайти в клетку, он с такой яростью бросился на него, что тот едва успел выскочить из клетки и захлопнуть за собой дверь.

Теперь никто больше не видел, чтобы Вайгач улыбался. Он стал опять злой, угрюмый, никого не пускал к себе в клетку, на всех бросался, плохо ел. Целыми часами смотрел Вайгач в ту сторону куда увели Джану, а ночами выл. Выл долго, протяжно, заунывно, как настоящий волк.

Прошло почти две недели. И вдруг совсем неожиданно позвонил тот самый гражданин, который купил Джану.

К телефону подошла я.

— Вы извините, что я вас беспокою, — сказал он, — но собака, которую я у вас купил, наверно, больная. Она ничего не ест и скулит. Не можете ли вы сказать, что с ней делать?

— Конечно, могу, — ответила я. — Она просто скучает по тому волку, с которым сидела в клетке, — и посоветовала как можно скорее вернуть её в Зоопарк.

— Пожалуй, вы правы, — согласился новый владелец Джаны и на другой же день привёз её в Зоопарк.

Когда я увидела Джану, то даже не поверила, что это она, так сильно она похудела и изменилась. Но Джана меня узнала сразу, бросилась ко мне, стала ласкаться, визжать, а когда её повели к клетке, так спешила, что её хозяин еле-еле поспевал за ней.

Вайгач увидел Джану издали. Он вскочил, бросился к решётке, потом к двери, опять к решётке. Он даже не дал открыть дверь, протиснулся в коридор и, не обращая внимания на людей, кинулся к Джане.

Я не могу описать их встречу, но когда владельцу Джаны предложили получить обратно уплаченные за собаку деньги, то, растроганный, он сказал:

— Мне не нужны деньги. Я вас только попрошу оставить собаку и больше никому её не продавать, пусть они всегда живут вместе.

Его просьбу исполнили. Много лет жили после этого в Зоопарке Вайгач со своей подругой, и больше никто и никогда их не разлучал.

Уголёк был самый маленький, самый слабый и самый чёрный лисёнок. Вот за этот чёрный цвет и прозвали его «Уголёк». Когда его братья и сёстры подползали к матери, чтобы пососать молока, он всегда оказывался последним, и ему доставалось еды меньше, чем остальным лисятам.

Недоедавший лисёнок худел всё больше и больше. Первой это заметила юннатка Галя. Галя вела за лисьим семейством наблюдения. Она аккуратно записывала всё, что происходило с лисятами, и каждые три дня взвешивала малышей.

Новорождённые лисята совсем не походили на свою мать — взрослую лису. Скорей всего, они напоминали котят: такие же маленькие, мордочки тупые, а крохотные уши плотно прижаты к голове.

Когда Галя в первый раз открыла крышку домика, чтобы взять и взвесить лисят, они лежали плотной кучкой, тесно прижавшись друг к другу. Но едва Галя дотронулась до них рукой, как они сразу закопошились, запищали и стали толкаться своими ещё слепыми мордашками.

Через три дня Галя снова проверила малышей. За эти дни они успели подрасти. Стали кругленькие, пушистые. Уголёк тоже стал пушистый и ещё больше потемнел. Но он почти не прибавил в весе и так ослаб, что еле двигался. Чтобы лисёнок не погиб, его пришлось взять от матери и поместить на площадку молодняка.

На площадке молодняка Галя положила лисёнка в плетёную корзину, на мягкую, чистую подстилку, и поставила около печки. Потом Галя налила тёплого молока в пузырёк, надела на него соску и поднесла к самой мордочке лисёнка. Но ослабевший зверёк не смог даже пить. Он жалобно пищал, открывал рот. Галя осторожно пробовала влить ему немного молока, и опять ничего не получилось. Лисёнок молоко не стал глотать.

Как же теперь поступить? Отнести малыша обратно к матери — это значит дать ему погибнуть. Оставить здесь — он не берёт соску.

Не знаю, что решила бы Галя, но тут её раздумье прервал телефонный звонок. Галю вызывали в контору. Она пододвинула корзину ближе к печке, слегка прикрыла лисёнка подстилкой и вышла.

Не успела за Галей закрыться дверь, как из-под стола показалась Мурка.

Мурка — это кошка. Там, под столом, у неё лежали два маленьких, ещё слепых котёнка. Мурка давно прислушивалась к писку лисёнка. Этот писк её заметно беспокоил. Она то нежно лизала своих малышей, то поднимала голову и насторожённо поглядывала в сторону лисёнка. Теперь, когда Галя положила его в корзину и ушла, Мурка тут же вышла из своего убежища.

Осторожно, крадучись, подошла она к стоявшей корзине, долго, старательно её обнюхивала, потом вытянула шею и заглянула внутрь. Лисёнок опять закопошился и пискнул. Кошка вытянулась ещё больше и вдруг, мгновенно схватив лисёнка за шею, потащила к себе.

Через некоторое время пришла Галя. Каково же было её удивление, когда лисёнка в корзине не оказалось! Куда же он мог деться? Галя окинула взглядом комнату и только тут заметила Мурку. Ужасная догадка промелькнула у неё в голове. Неужели… Мурка… Галя подбежала к кошкиному гнезду, наклонилась, и… там, на мягкой подстилке, среди котят, лежал и жадно сосал свою приёмную мамашу лисёнок, а та нежно прилизывала его взъерошенную шёрстку.

Теперь Гале уже не приходилось опасаться за его жизнь. Мурка была очень хорошей матерью. Скоро Уголёк поправился, окреп. Через две недели у него открылись глазки, поднялись ушки, а когда исполнился месяц, то он уже отлично бегал и ел мясо. К этому времени Муркиных котят отдали, и она с ещё большей заботой стала относиться к своему приёмышу.

Лисёнок тоже привык к кошке. Он всюду за нею бегал и, если Мурку выпускали гулять, царапался в дверь и старался выскочить.

Тогда Галя, боясь, как бы лисёнок не выбежал и не пропал, перевела его вместе с кошкой в клетку. Там им было гораздо лучше, чем в помещении: клетка весь день освещалась солнцем и было где побегать, поиграть.