Чтение онлайн

– Алевтина Викторовна вас видела?

– Нет, – медленно, с оттяжкой, произнес Васильевич. – Пока она не закричала, я за камышами сидел. И еще отмечу: так достоверно изобразить синюшную полуобморочную бледность не получится ни у одной актрисы, будь она хоть сто раз народной и заслуженной.

– Понятно. А с Верой вы, Николай Васильевич, знакомы?

– Только видел. Обычная трудолюбивая женщина, звезд с неба не хватает.

– Как думаете, если Верой руководил кто-то хитрый и умный, она могла устраивать в доме всяческие пакости?

Васильевич пожал плечами:

– Чужая душа – потемки. Женская душа еще и лабиринт. Делать какие-то скороспелые выводы относительно женщины, к которой я как-то не присматривался, не буду. Мало данных.

– Спасибо и на этом, – раздумчиво высказалась сыщица.

– Ты держи меня в курсе дела, Евдокия, – попросил секретный дяденька сосед. – Спасибо и тебе, что поделилась размышлениями, кажется, ты двигаешься в правильном направлении… Я позже обмозгую ситуацию… Давай-ка обменяемся для связи номерами телефонов.

Евдокия догадалась, что пора прощаться. «Однополчанам» есть о чем поговорить.

Выйдя из дома, Дуся позвонила Паршину. Рассказала о том, что узнала от Николая Васильевича, и договорилась, что назавтра сыщики устроят объезд родственников трех основных подозреваемых, поговорят с соседями.

– Поедем вместе или разделимся? – спросила шефа.

– Я беру на себя дворецкого, – решил Олег. – Ты поедешь к женщинам.

– О’кей, – вздохнула Дуся. – Не думаю, что будет много толку – мироновские там давно все обшарили… Но все же, все же… Авось чего-то накопаем.

…В большом викторианском доме стояла гробовая тишина. Намаявшиеся в больнице, перенервничавшие хозяева рухнули спать. Уборщицы разошлись, охранники тихохонько гуляли по территории; как только Дуся взошла на крыльцо, собак из вольера выпустили: огромные псы загремели карабинами, зацепленными на протянутую вдоль забора проволоку…

Уснула Евдокия, едва коснувшись головой подушки.

Вера жила в новом микрорайоне за МКАД, в высоком доме, напоминающем свечу, на предпоследнем этаже. Дверь Евдокии открыла мама горничной. Невысокая кругленькая женщина в домашнем ситцевом сарафане, с реденькими волосами, закрученными на затылке в скромный кренделек.

Из комнаты доносился громогласный детский рев. Евдокия появилась в момент, когда медсестра из поликлиники пришла делать укол пятилетней дочери горничной.

– Вам кого? – прислушиваясь к плачу внучки, невнимательно поинтересовалась тетушка.

– Здрасте, мне бы Веру… – замялась Дуся.

– Проходите, – быстро посторонилась женщина, захлопнула за гостьей дверь и, не дожидаясь, пока та освоится, унеслась на всхлипывания внучки.

Дуся пришла не вовремя. Но это как сказать.

После ухода медсестры Вера осталась в комнате, успокаивать дочь Марью; ее маму, Фаину Александровну, не пришлось расспрашивать о житье-бытье, расстроенная болезнью внучки бабушка, совершенно не интересуясь, кто такая Дуся, вываливала на нее все горести.

– Марье операция нужна. Отец, прохвост, не помогает, Вера с ног сбивается, на чужих людей работает… Лекарства дорогие – жуть!..

Когда Вера зашла на кухню, где Фаина Александровна поила Дусю чаем, Землероева только взглянула на ее расстроенное лицо и… почувствовала себя бессердечной ищейкой, вломившейся в домик под стеклянной крышей. Эмоции – наружу. На лице Веры отразилось только слабое удивление, безмерная усталость и ни малейшего намека на испуг.

Человек, позавчера убивший женщину и отравивший мальчика, так себя вести не может. Даже если все думы матери отвлечены и заняты больным ребенком – не может. Поскольку мысль о том, что ее могут заподозрить в преступлении, посадить в тюрьму и тем лишить ребенка последней поддержки, оторвать от дочери, должна прорваться.

Но не прорвалась и даже тенью на лице не проскочила.

Евдокия невразумительно наплела что-то о рабочих сыщицких обязательствах, сказала Фаине Александровне «приятно было познакомиться, извините за вторжение» и пулей вылетела из квартиры, где только что уснул больной ребенок.

Олегу позвонила уже из машины:

– Паршин, Вере, конечно – кровь из носу! – нужны деньги, но она не убийца. Она – настоящая мать, отравить чужого сына не посмеет ни за что. Сама настрадалась.

– А может быть, как раз потому, что до последней черты дошла…

– Нет! – перебила Землероева. – У Веры вся квартира в иконках, она – верующий человек. Такие люди греха боятся, он на детях отражается. Понял?

Протяжный вздох Паршина напомнил Дусе, кому она это рассказывает – менту, выезжавшему на убои в квартиры, освещенные лампадками, к убийцам с крестами на груди…

– А вся ее мнимая тупость, Паршин, не от скудоумия, а от перегруженности головы идет: все мысли Веры заняты больным ребенком.

– Проехали, – сказал Олег. – Я только что от родственников мажордома…

Лев Игнатьевич Старостин с женой Еленой не разводился, из квартиры не выписывался, хотя фактически супруги жили врозь – Игнатьевич много лет по месту службы проживал. Олегу повезло нарваться на словоохотливую тещу, презирающую зятя от всей тщедушной, но пылающей груди. Теща ко всему прочему еще и отчаянно скучала по причине временного безвылазного проживания со сломанным пальцем ноги на шестом этаже без лифта.

– Дурак безмозглый, – радостно постукивая костылем, докладывала теща Полина Дорофеевна. – Два высших образования – такие надежды, бестолочь, подавал! – а подвизается швейцаром, все деньги на лошадей профукал!

Миловидная и моложавая Елена пыталась вставить слово: «Лев помогает семье, дочь выучил в институте, квартиру отремонтировал…» Тещенька упорствовала: «Потратила ты, Лена, на эту шельму лучшие годы, синяков набила, а все туда же – муж хороший».

Минут через двадцать судебно-защитного диалога Паршин заподозрил в женщинах лукавство. Беседа отдавала отработанным спектаклем: теща походила на любительницу принимать эффектные позы, жена стояла на позициях долготерпения и кротости, но, судя по усердной калькуляции расходов на житье, деньги из мужа тянула с удовольствием и выдумкой. Что позже подтвердил сосед по лестничной площадке.