Чтение онлайн

Ранним утром на площади около полуразвалившейся от старости мечети пластуны построились двумя сотнями. Осычный решил проверить их экипировку и готовность каждого к выходу в горы. Эта, в общем-то, рутинная процедура, неукоснительно предшествовала каждому выходу пластунов, хотя каждый казак, как «Отче наш» знал, что и как ему уложить в свой походный «сидор» и, при этом, не забыть что-либо важное.

Вышел на площадь и Драгомил, который впервые видел это действо и сразу счел его излишним, поскольку в его сотне порядок подготовки к выходу в поход был четко отработан, а штатная укладка вещевого мешка тщательно продумана и отработана им лично. И вообще, такая мелочь, как укладка вещмешков, по мнению офицера, должна была проверяться не сотенным, а куренным командиром.

Сам внешний вид пластунов, одетых в истерзанные об острые камни и колючки горных кустарников черкески и бешметы, изобилующие множеством разноцветных заплат; порыжелые от солнца и пыли папахи, несуразные постолы, стачанные из шкуры дикого кабана, мехом наружу, вызывал у него – кадрового офицера содрогание. Задубелые, коричневые от солнца, иссеченные ветрами и выбиваемой пулями из скал каменной крошкой, бородатые лица пластунов разительно отличались от лиц всегда чисто выбритых, с залихватски закрученными усами казаков его сотни.

Мало того, плечевые ремни на пищалях и ружьях пластунов крепились к стволу и прикладу не уставными металлическими кольцами с металлическим же зажимом, а какими-то несуразными веревочками. А сверху стволы были обмотаны зачем-то полосками свясающей бахромой мешковины.

Сотник просто не задумывался над тем, что все, что он видит и отвергает с точки зрения воинского Уложения, на самом деле – продуманно и рационально: внешний вид пластунов помогает им слиться в разведке с местным населением, причем, с беднейшей его частью, и не привлекая внимания, выведать в стане врага все, что надо знать командованию. Постолы из шкуры дикого кабана не пропускают влагу, которая просто скатывается по длинным, жестким щетинам, пропитанным жиром сальных желез животного. А еще постолы, в отличие от сапог, абсолютно бесшумны при ходьбе и не оставляют следов. Не думал он и о том, что металлические предметы вооружения, соударяясь, в горах издают специфический звук, который чуткое ухо психадзе сразу же уловит и отличит от других звуков. Поэтому ремни на своем оружии пластуны подвязывают крепким шнуром, а наложенная сверху мешковина скрывает металлический блеск оружия и позволяет переносить его за горячий ствол, поглощая жар.

Но, пока что, Драгомил наблюдал за простой операцией – укладкой вещмешка разведчика. И чем больше он наблюдал за действиями пластунов, тем больше убеждался, что их укладка гораздо практичнее и целесообразнее, чем укладка в его сотне.

Уложив в «сидор» запасное белье, портянки и прочие хозяйственные мелочи, а также пять фунтов сухарей, пластуны сверху накладывали бурку, свернутую так, что она ложилась на мешок, охватывая его валиком с трех сторон, и при этом край бурки накладывался на внутреннюю поверхность мешка, образуя мягкую прокладку между ним и спиной казака. Поверх бурки таким же образом накладывалось палаточное полотнище, укрывая бурку от дождя. Справа к мешку подвязывается палаточная полустойка с приколышем и котелок, а слева – чехол с запасными сапогами. Весь вьюк прочно стягивается палаточной веревкой и помочами крест-накрест пристегивается к кольцам, пришитым к нижнему краю мешка, а помочи между собой скрепляются грудной перемычкой. Руки пластуна при этом остаются совершенно свободными. В то время, как казаки Драгомила вынуждены были при перебежках придерживать болтающийся за спиной «сидор» рукой.

И совсем уж привело в восторг Драгомила то, что по команде «попрыгали», пластуны совершили по несколько прыжков вверх и в стороны, и ничего из амуниции не звякнуло, не лязгнуло, словом, не издало предательских звуков. Оценив в полной мере все достоинства пластунской укладки, и четко зная истину, что на войне мелочей не бывает, Драгомил подождал, пока пластуны освободят майдан, и тут же вывел на него свою сотню…

А Осычный повел пластунов в ореховую рощу, и вскоре оттуда раздалось тонкое посвистывание метательных дротиков и тупые удары ножей, вонзающихся в деревья.

Полковник Зырянский, наблюдавший эту картину из окошка сакли, которая на время стала помещением его штаба, только ухмыльнулся в вислые прокуренные усы и вернулся к карте.

Что-то беспокоило его в плане действий войск шамхала, а что – он пока не мог понять. Завал, перекрывший выход полка из котловины, мешал как осажденным, так и атакующим. Ведь разбирать его горцам придется под огнем казацких ружей, и, разобрав, они тут же нарвутся на стену плотного огня егерей и казаков. Значит, должен быть какой-то обходной путь, дающий шамхалу необходимое преимущество. Но сколь пристально не изучал полковник карту, обнаружить этот путь он не мог. А ведь он должен был существовать, должен…

Вот когда пожалел Зырянский, что оставил Зарубу с раненными, когда он был необходим здесь и сейчас. Потому что, как ни опытен и умел был Осычный, но все ж это не Заруба, нет, далеко не Заруба…

Полковник свернул карту, и набив духмяным турецким табаком свою любимую трубку, вышел на крыльцо.

В подготовке к выходу прошел день, и все три сотни были готовы уйти в горы по первому сигналу. Но гонцов от передовых дозоров все не было, как не было вестей и от пластунов, ушедших в отряд Зарубы.

Небо к вечеру нахмурилось тяжелыми тучами, в воздухе ощутимо запахло озоном.

Зырянский, с тревогой глядя на небо, подумал, что дождь сейчас будет совсем уж некстати…

Луна снова укрылась за тучами, и непроглядная темень упала за землю.

И лишь Заруба своим волчьим зрением видел, как от кромки леса стремглав убегают пять казаков, отправленных им уничтожить следы его короткой схватки с психадзе.

Едва ввалившись за ограду кошары, Фрол Лысогорко, задыхаясь от быстрого бега, выпалил: «Хиджреты! Много!», и свалился на кучу сена.

Гнат сразу сообразил, что хиджреты вышли вслед за разведкой, намереваясь узнать ее результаты на месте. Нетрудно было предугадать и их дальнейшие действия в случае, если в условленном месте они не обнаружат психадзе. Тогда они пойдут лавой на кошару.

– Много – это сколько? – обернувшись к Фролу, спросил Заруба.

– Сотня, может чуть поболее, - все еще тяжело дыша, ответил Фрол.

– Ну, от сотни-то отобьемся, - сказал откуда-то из темного угла Лукьян Синица.

– Да? – жестко рубанул Заруба. – А сено запалят? А повозки начнут гореть? А крыша запылает? Что с раненными будешь делать, а, Лукьян?

Синица виновато промолчал.