Плата за жизнь

Как говорил нам Орсон Уэллс, счастливый конец определяется тем, в какой момент остановить рассказ. Однажды вечером я ела рыбу с кокосовым рисом в баре на карибском побережье Колумбии. За соседним столиком сидел загорелый татуированный американец. Под пятьдесят, сильные мускулистые руки, седые волосы собраны в пучок. Он разговаривал с молодой англичанкой, лет девятнадцати, которая сначала сидела одна, читая книжку, но после некоторых колебаний приняла его приглашение и пересела к нему. Говорил первое время только мужчина. Но потом девушка перебила его.

Ее речь была занятной, пылкой и странной. Она рассказывала, как на дайвинге в Мексике погрузилась на двадцать минут, а вынырнув, увидела, что на море шторм. Оно кипело, и девушка испугалась, что не доберется до лодки. Хотя речь шла о погружении, за время которого переменилась погода, это был еще и рассказ о некоей скрытой обиде. Девушка сделала несколько намеков (на лодке был человек, который, как она думала, придет ей на выручку) и подняла глаза на собеседника, проверить, понял ли он, что рассказ о шторме был иносказанием. Мужчину эта история не особо увлекла, он дернул коленями так, что стол подпрыгнул и книга юной англичанки упала на пол.

– А вы, сдается мне, говорунья, – заметил мужчина.

Она задумалась, теребя кончики прядей и глядя на двух подростков, что сбывали туристам сигары и футболки на мощенной булыжником площади. Не так-то просто донести до этого мужчины, гораздо старше ее, что этот мир – и ее мир тоже. Он шел на риск, приглашая ее за свой стол. В конце концов, у нее своя жизнь и свои влечения. Он не подумал, что девушка может не считать себя второстепенным персонажем, а его – главным героем. В этом смысле она сдвинула границы, обрушила социальную иерархию, отвергла привычные ритуалы.

Она спросила, что такое он зачерпывает тортильями из миски. Он ответил, что это севиче – сырая рыба, маринованная в лаймовом соке, – в меню по-английски означенная как сексвиче. «Подается с резинкой», – добавил он. Девушка улыбнулась, и я увидела, что она пытается быть кем-то смелее себя самой; тем, кто свободно путешествует в одиночку, вечером читает в баре, потягивая пиво, тем, кто рискует браться за такую трудную задачу, как разговор с незнакомцем. Она приняла его приглашение попробовать севиче, затем ловко отклонила предложение отправиться с ним на ночное купание в уединенную часть местного пляжа, где, как он уверял, «совсем нет камней».

Немного спустя мужчина заметил:

– Не люблю нырять с аквалангом. Если лезть в глубину, то разве что за золотом.

– О, – ответила девушка, – забавно, что вы это сказали. Я как раз думала, что про себя буду звать вас Большим Сильвером.

– Почему?

– Так называлась лодка, дайвбот.

Он озадаченно покачал головой и перевел взгляд с ее груди на светящуюся надпись «Выход» над дверью. Она вновь улыбнулась, но невольно. Очевидно, поняв, что нужно умерить турбулентность, которую она принесла из Мексики в Колумбию. Девушка решила взять свои слова обратно:

– Нет, Сильвер [1] – это про вашу седину и пирсинг в брови.

– Я просто бродяга, – ответил Сильвер, – болтаюсь без цели.

Заплатив за себя, девушка попросила американца подать ей книгу, которую он уронил, для чего ему пришлось нырять под стол и подгребать томик ногой. Это вышло не сразу, и когда он возник над столом с книгой в руке, девушка не выказала ни особой благодарности, ни невоспитанности.

– Спасибо, – просто сказала она.

Пока официантка собирала тарелки с грудами крабьих клешней и рыбьих костей, я вспомнила строки из Оскара Уайльда: «Будь собой: другие роли уже заняты». Для этой девушки цитата не вполне верна. Ей пришлось пробоваться на роль себя, располагающей той свободой, которую Большой Сильвер брал не задумываясь, – у него быть собой выходило без труда.

«А вы, сдается мне, говорунья».

Рассказать о своей жизни, как мы ее видим, – это свобода, которой мы обычно предпочитаем не пользоваться, но мне показалось, что слова, которые эта девушка хотела сказать, трепетали в ней, не ясные для нее самой, как для любого постороннего.

Позже, за работой, на балконе своего гостиничного номера, я думала о том, как та девушка предлагала бродяге Большому Сильверу прочесть между строк ее невысказанную боль. Она могла бы остановить рассказ, описав чудеса, которые увидела в глубинах спокойного моря перед штормом. Это был бы счастливый конец, но она продолжила. Она как бы спрашивала собеседника (и себя): «По-вашему, этот человек на лодке бросил меня?» Большой Сильвер был плохим читателем ее истории, но сама она, решила я, могла бы стать хорошим читателем – моей.

Стояла тишь. Светило солнце. Я плавала в глубине. И затем, когда я вынырнула на поверхность спустя двадцать лет, я увидела, что бушует шторм, кипят водовороты, грохочущий шквал вздымает над моей головой водяные валы. Поначалу я испугалась, что не доплыву до лодки, а потом поняла, что не хочу обратно на нее. Считается, что хаос – это то, чего мы боимся больше всего, но я прихожу к выводу, что, может быть, он – то, чего мы больше всего хотим. Если не верить в будущее, которое планируешь, в дом, за который платишь ипотеку, в человека, рядом с которым спишь, то может статься, буря (давно собиравшаяся за облаками) поможет тебе понять, чего ты хочешь от мира.

Жизнь рассыпается. Мы стараемся удержать осколки вместе. А потом понимаем, что не хотим их удерживать.

Мне было около пятидесяти, и жизнь вроде бы должна была замедлиться, стать стабильной и предсказуемой, но она ускорилась, стала нестабильной и непредсказуемой. Мой брак был той самой лодкой, и я знала, что если попытаюсь вернуться на нее, то утону. Это призрак, который будет меня преследовать до конца моих дней. Я никогда не устану сокрушаться о том, что так долго хотела испытать непреходящую любовь, которая не умаляет главных героев. Я не уверена, что мне случалось видеть такую любовь, так что, возможно, моя идея обречена остаться призраком. О чем меня спрашивает этот призрак? Конечно, о политике, хотя он и не политик.

В Бразилии я видела ярко окрашенную гусеницу толщиной с большой палец. Казалось, ее придумал Мондриан: бока украшали симметричные синие, красные и желтые квадраты. Я не верила глазам. Удивительнейшая тварь, она, казалось, имела две ярко-красные головы на обоих концах тела. Я смотрела на нее не отрываясь, пытаясь понять, может ли такое быть. А то, чего доброго, я перегрелась на солнце или у меня случились галлюцинации от подкопченого черного чая, который я потягивала каждый день, наблюдая за тем, как дети гоняют мяч на площади. Позже я узнала, что у гусениц бывают фальшивые головы для защиты от хищников. В тот момент я не могла решить, на какой половине кровати я хочу спать. Скажем, подушка лежала на южном конце кровати: бывало, я спала так, а потом перекладывала ее на север и спала эдак. В итоге я положила подушки в обоих концах кровати. Не исключаю, что это было физическое выражение раздвоенности моей персоны, нежелания решать, моих колебаний.