Плавни, Крамаренко Борис Алексеевич

Плавни

на обложку

Крамаренко Борис Алексеевич

Шрифт:

— Не неволь, Андрей Григорьевич… Нам треба идти… дело есть.

Андрей не стал задерживать Остапа Капусту и его сыновей, — знал, по какому делу спешит старик. Где–то за станицей, в глухой терновой балке, прячется отряд казаков, сбежавших из Челбасских плавней. Ждут казаки своего командира, и потому спешит к ним старый Капуста с радостной вестью. Но не подал виду Андрей, что догадался, лицо его было серьезно, даже строго, и лишь глаза весело смеялись.

…Мимо трибуны проходили с шашками наголо конные сотни Запорожского полка. Сухенко тихо спросил Андрея:

— Зачем ты устроил этот цирк?

— Какой цирк?

— Да с этим Капустой.

— Ты находишь, что это смешно?

— Не знаю, но кончится это печально.

— Почему?

— Зачем притворяться? Ты набираешь в свой гарнизон вчерашних бандитов, да еще ставишь их главарей командирами.

Андрей закусил губу, чтобы не ответить грубостью. Сухенко так же тихо продолжал:

— Вот еще что: присмотрись–ка к своему начальнику гарнизона. У меня есть сведения, что он ездит по хуторам и занимается грабежами и вымогательствами.

— Это ложь!

— Не знаю, надо проверить. Я говорю это тебе, как председателю комиссии по борьбе с бандитизмом. Если б ты был просто председателем ревкома, я твоего Хмеля арестовал бы сегодня же и отправил в Ейск.

— Здесь право ареста принадлежит только мне.

Знаю, потому и говорю тебе. А в общем, это, конечно, твое дело.

Парад кончился. Андрей быстро сошел с трибуны.

— Ну, Тимка, едем в ревком. Да ты не кислиц ли наелся, что с тобой?

— Ничего, — нахмурился Тимка и подал Андрею повод Урагана.

«Пора поговорить с ним», — подумал Андрей, садясь в седло. Он еще раз взглянул на пасмурное лицо Тимки.

— Сегодня зайдешь ко мне.

Комиссар и Сухенко тоже сели на коней. По площади поехали рядом. Сухенко сказал Андрею:

— Через два дня я собираю совещание командного

состава. Потом будет ужин. Ты придешь, Семенной?

— Хорошо.

…Андрей был доволен сегодняшним днем и в то же время встревожен. Радовали — боевой вид гарнизонных сотен, выход из плавней Остапа Капусты с его сыновьями. Знал Андрей, что весть о том быстро разлетится по всем плавням и усилит дезертирство казаков из отрядов.

Тревожил предстоящий уход, войск с Кубани на бело–польский фронт. Как тогда, с какими силами дать отпор восстанию, что вот–вот неминуемо вспыхнет?.. А Сухенко?.. Ласковыми словами дружбы смелым взглядом, всем видом своим боевым вошел он в сердце Андрею, и поверил ему Андрей, больше того, — полюбил его за веселый нрав и удаль казацкую. И вдруг увидел на трибуне его настоящее лицо и ужаснулся: сколько злобы, сколько дикой, неукротимой ненависти было в его глазах, когда смотрел он на старого Остапа Капусту! А комиссар сухенковской бригады все время молчал и как–то странно поглядывал на Андрея. И вид у него был пасмурный. Питерский рабочий, металлист, он всю мировую войну пробыл в тюрьме за принадлежность к партии большевиков. Он мешковато сидит на лошади, тяжелый донской палаш держит, как молот, но когда посмотрит из–под лохматых бровей, то, кажется, проникает в самые тайные уголки человеческого сердца. Сухенко держит себя с ним подчеркнуто дружески, но, видимо, побаивается его.

Придя в свой кабинет, Андрей пожалел, что отпустил председателя партийной ячейки, и хотел уже посылать за ним, когда вошел Тимка.

— Ты чего?

— Звали?

— Ах, да. — Андрей заметил, что Тимка чем–то взволнован. Он подошел к ординарцу, обнял его за плечи и, усадив на диван, сел рядом.

— Что, важко тебе, Тимка?

— Важко!.. — вырвалось у Тимки.

— Я вижу, есть у тебя что–то на сердце… может, скажешь?.. Легче будет.

«Все знает! — подумал Тимка, и лоб его покрылся испариной. — А не все ли теперь равно, ведь с ляхами и им, и нашим биться!» — пришла снова мысль, и Тимка, волнуясь, срывающимся голосом спросил:

— Андрей Григорьевич, теперь, стало быть, все отряды из плавней на фронт уйдут?

— Не отряды, Тимка, а те казаки, которые в наших рядах захотят биться за свою Родину, за революцию.

— А если кто не захочет?

— Тот будет помогать польским панам.

— А офицеры тоже выйдут?

— Могут и офицеры выйти. Ты мне что–то сказать хотел?

— Батько мой и брат в плавнях… — с трудом выговорил Тимка.

Это признание удивило Андрея. Он понял теперь, чем взволнован этот синеглазый казачонок, и ему стало жаль его.

Тимка сидел сжавшись, словно ожидая удара. Ему показалось, что председатель сейчас накричит на него, посадит в подвал. И когда тот по–отечески провел рукой по его волосам и, взяв за подбородок, заглянул в глаза, Тимка не выдержал и расплакался.

…Семен Хмель отвел свои сотни с площади и, приехав в гарнизон, занялся осмотром реквизированных у кулаков лошадей, потом допрашивал арестованных и перебежчиков. Об Андрее он вспомнил лишь в конце дня. «Пора ехать обедать, — решил Семен, — Наталка, должно, заждалась». Он вышел на улицу и направился к ревкому. Входя в кабинет председателя, столкнулся с выходившим Тимкой.

— Председатель у себя?

Тимка утвердительно кивнул головой. Хмель окинул его суровым взглядом, но, увидев, что глаза у Тимки заплаканы, ничего не сказал.

Андрей стоял возле окна.

— А я за тобой, пора обедать.

— Едем, Семен!

— Сейчас я перебежчиков допрашивал.

— Ну, и что?

— У Дрофы до четырехсот человек, у Гая около двух сотен, у Гриня почти полк… Сегодня я тебе подобрал нового ординарца…

— Что так?

— Батько и брат Тимкины живы и оба у Дрофы.

— Знаю.

— Ты знал?!