Чтение онлайн

Проговорили Кирилл с Шоном на разные темы до самого утра, а когда стрелки часов остановились на половине восьмого, Шон попрощался с ним и направился на работу.

Преодолев очередной перекресток, Родригес вышел на улицу с круговым движением, в центре которого возвышался слегка разрушенный, уже нерабочий фонтан из мрамора. Прямо напротив расположилось небольшое одноэтажное здание белого цвета с коричневой крышей, слегка заостренной на краях. Это и была так называемая больница, которая на деле оказалась не более чем обычной поликлиникой. Раскрыв большую дверь из бледного, потрепанного временем дерева, Шон вошел в больничный коридор. По краям неаккуратно были припаркованы ржавые каталки, заправленные кусочками желтоватой, порванной ткани. Двери в некоторые палаты оказались раскрыты, откуда в коридор и поступал солнечный свет, ведь лампы, похоже, здесь не работают. Родригес прошел в один из дальних кабинетов и прямо возле двери столкнулся с единственным работающим здесь доктором. Это была худенькая, низкая девушка; она была практически ровесницей Шону, но выглядела гораздо моложе. Ее небольшое лицо казалось очень даже симпатичным, но так же, как и ее зеленые с карим отблеском, глаза, было каким-то закрытым. В мимике она также была очень сдержана, выдавив из себя подобие полуулыбки при встрече с Шоном. Локоны ее кудрявых темных волос аккуратно ложились на лицо, слегка прикрывая собой многочисленные веснушки.

— Привет, — сказала она довольно уверенным тоном. — Ты здесь новый врач? Шон, правильно? Рада знакомству. Меня зовут Вероника. Пойдем, введу тебя в курс дела.

Вера провела Шона по нескольким палатам. Все из них оказались бедными: голые койки, толстые трещины на стенах, порванные кружевные шторы. Затем девушка показала Шону пустую комнату с одним лишь стулом и хлипким столом, который, по ощущениям, вот-вот должен упасть. Здесь, по словам Вероники, можно отдохнуть или вести записи больных.

— Не переживай, сейчас у нас работы будет не так много, — успокоила она Родригеса. — У нас пока что перемирие, война закончилась, хоть и ненадолго. Как вспомню те дни… Каждый день по два человека сюда поступают, а порой и самой приходилось на границу города выезжать.

— Ты была врачом? Я имею в виду раньше, до всего произошедшего.

— Я ветеринар. Люди, конечно, не совсем похожи на кошек и попугаев, но что-то да получается. А сейчас и врачей ты больше не встретишь: их всех загнали в секретные лагеря, одному Богу известно, что теперь с ними. Послушай, мне пора, надо кое-куда быстро дойти, я вернусь через час или два, — сразу после этих слов Вера слегка кивнула головой и быстрым шагом направилась к выходу. Зайдя в кабинет, Шон уселся на неудобный, скрипящий стул, закрыл глаза и размышлял обо всем, что придет в голову, благо мыслей было достаточно.

— Знаете, это очень неплохой сюжет. Это действительно можно превратить в пьесу, — бурчал себе под нос Лев, переводя взгляд с одной строки на другую. — И долго вы это писали?

— Это моя старая книга, — улыбнувшись, ответила Роза. — Я вчера вспомнила и написала первые главы по памяти. Я была уверена, что вы оцените.

— И я оценил, — снова сказал очень тихо Лев, откладывая тетрадь с текстом в сторону. — Надеюсь, дальнейшая развязка окажется не менее захватывающей.

— Да уж, знаете, мне очень много в свое время пришлось перелопатить информации, чтобы написать это.

— В этом и есть вся прелесть писательства! — воскликнул Лев, расхаживая взад-вперед по помещению. — Если бы только другие поняли это.

Роза наблюдала за Львом, продумывая в голове свой план. Выведать нужную ей информацию, на самом деле, было не так сложно, нужно всего лишь подобрать меткий вопрос. Это как долгая шахматная комбинация, в конце концов приводящая к мату.

— Я так подумала… А что, если люди хотели бы почитать что-то об их нынешнем мире, о нашей современной действительности?

— Ох, я так не думаю, — перебил Лев. — Скорее, наоборот, они горят желанием уйти от реальности, но тем не менее отказываются впускать к себе внутрь искусство. Что же за странные люди!

— Нет, вы посмотрите, — настаивала на своем девушка, — у Светлограда есть свои враги. Мы могли бы написать что-то о них, и это сыграло бы как политическое оружие, как пропаганда, но и как искусство, разумеется.

— Леди, — начал Лев, смеясь, — даже не пробуйте лезть в политику, это гадкое место, где таких, как вы, не примут, ибо у вас есть ум и собственное мнение. Да, к сожалению, искусство и политическая пропаганда всегда были так тесно связаны, но давайте хотя бы сейчас попробуем ослабить эту цепь. Лучше помогите мне вот здесь, — он подошел к большому плакату возле сцены с одной лишь надписью «Наше новое искусство!», который был слегка наклонен на одну сторону.

Роза подошла к плакату и осторожно поправила его, всмотревшись в текст. «Их новое искусство, — размышляла девушка, — на самом деле забытое старое, которое никто здесь не видел. Подумать не могла, что воспользуюсь этой пословицей!». Но помимо мысли о пословицах Розе пришла в голову новая идея.

— А что же по поводу других поселений? Их отношение к искусству как-то отличается от нашего?

— А кто остался-то? Кроме нас разве что мародеры. А у них какая может быть культура?

— Расскажите мне об этих мародерах, — Роза пыталась держать свой голос под контролем, но в нем все равно чувствовалась частичка неимоверного любопытства.

— Думаешь, мне известно о них много? Не так все, на самом деле. Знаю, что лагерь их к востоку отсюда, километрах в пятидесяти. Раньше у нас с ними война была, а теперь… перемирие, — Лев выделил последнее слово таким тоном, что сразу становилось ясно его отношение к «перемирию».

— Простите, — начала Роза, собирая свои вещи, — мне пора. Вы же не станете меня задерживать? Я сделал всю назначенную мне работу.

— Конечно, — безразлично пробормотал Лев, но на лице его появилось непонимание и лёгкое удивление.

Когда Роза вышла из здания театра, был уже полдень. Солнце прорвалось сквозь редкие серые тучи, отчего его свет казался бледно-желтым. Худые деревья изредка подрагивали ветвями от порывов холодного, обжигающего лицо ветра. Разузнав очередную информацию о лагере, перед Розой стоял лишь один вопрос, но, пожалуй, самый сложный, ведь его не решить простыми расспросами. Как добраться до лагеря? Отправляться туда пешком было бы смертельно глупо, но и где найти транспорт? Из всего, что могло хоть как-то передвигаться, Розе было известно лишь о поезде, но этот вариант уж точно стоит отбросить. Именно поэтому сейчас девушка направилась к единственному знакомому ей человеку, имеющему неплохие познания в технике, — Михаилу. К счастью, найти его труда не составит: с самого приезда он работает и живет в одном и том же месте — мастерской.

Миновав очередную широкую улицу, огражденную железным забором, сменяющимся местами на рваную проволоку, Роза свернула в узкий переулок, где первым, что ее встретило, стало трехэтажное здание, возле которого красовалась массивная табличка из грязного картона. Текст на табличке был, как несложно догадаться, вырезан ножом настолько аккуратно, насколько это возможно. И, может быть, в нынешней обстановке эта вывеска смотрится очень даже привлекательно. «Цветы». Но есть ли какое-то дело до процесса создания вывески и ее изящества, когда она гласит о таком? Любопытство стало волной овладевать Розой, но та все же взяла себя в руки и прошла мимо этого здания, которое, определенно, было открыто. Удивление по поводу того факта, что в этом городе выращивают и продают цветы, как и прежде, ушло так же быстро, как появилось. «Особенно, учитывая то, что здесь есть даже электричество», — окончательно отогнала мысли от себя девушка. Пройдя еще несколько десятков метров по сырому асфальту, Роза повернула налево, выйдя на короткую тропинку из грязной, вытоптанной травы. Тропа вела прямиком к зданию из красного кирпича, над грязными окнами которого расположилась надпись из кусков металла: «Мастерская». Слева к зданию примыкала прикрытая прозрачной красноватой кровлей лестница, ведущая на второй этаж. Взобравшись по грохочущим ступенькам из тонкого железа, девушка навалилась всем телом на ржавую дверь, которая так и не хотела поддаваться, пока наконец не приоткрылась, издав при этом до того противный скрип, что услышали его, наверное, в километре отсюда.