Чтение онлайн

Поздно вечером манифест был готов. Краткость и сухость. Николай был доволен. Он чувствовал, что прекрасные слова излишни. Наступала черствая рациональная эпоха. К черту Карамзина! К черту сентиментальные кружева прошлого века. Надо будет переодеть лакеев в Зимнем. Белые парики устарели. Это будет новая страна, новый век. Наступает будущее.

Он снова сел писать Дибичу.

«Скоро все решится, — писал он торопливо, своим крупным твердым почерком, — здесь пока тихо, но затишье бывает и перед бурею». Он сделал паузу и задумался. В этот момент дверь в кабинет тихо отворилась.

— Адъютант генерала Бистрома, лейб–гвардии поручик Яков Ростовцев, Ваше высочество, — сказал дежурный генерал. — Личный пакет от генерала Бистрома в собственные руки Вашего высочества.

— Проси! — сказал Николай, не переставая писать.

Посетитель боком зашел в кабинет. Это был на удивление молодой человек даже для ничтожного его чина, худенький, узкоплечий, болезненно бледный. На вид ему было лет 16, прозрачные первые усики, испуганные детские черные глаза. Николай встал. Поручик явно был не в себе. Может быть, от робости?

— Так что же пакет, поручик? — мягко спросил Николай Павлович. Ростовцев молча протянул ему письмо. Письмо было без печатей — и явно не от генерала Бистрома.

— Я п-пришел п-преупредить вас о готовящемся возмущении, — жестоко заикаясь, начал Ростовцев, — дабы избежать к-кровопролития… Возможен заговор, да возможен, но я никогда, никогда не назову вам имен. Я не стану предателем, это противно моим убеждениям… я….

— Постойте, постойте, — Николай подошел и положил руки ему на плечи, — о чем вы говорите, поручик, какое кровопролитие? Да успокойтесь же!

— Я на–написал здесь обо всем, Великий князь. Я не могу го–го–ворить… — Николай понял, что поручик заикается не от волнения — он заика, а написал письмо, чтобы просто быть понятым. Он развернул листок, и перед тем как читать, посмотрел в глаза Ростовцеву. Тот плакал. «Ваше высочество, — писал он, — у нас уже три недели гроб на троне. Для собственной славы погодите царствовать. Противу вас готовится возмущение; оно вспыхнет при новой присяге — может быть, это зарево осветит дальнейшую гибель России».

— Сколько вам лет? — тихо спросил Николай. Ему было страшно жаль маленького поручика.

— Д-двадцать д-два, — отвечал Ростовцев. На самом деле день рождения его был двумя неделями позже, но ему все равно было приятно сказать «двадцать два». Великий князь тяжело вздохнул и прошелся по кабинету.

«Ежели вы находите мой поступок похвальным, — говорилось далее в письме, — прошу вас, не награждайте меня ничем. Пусть я останусь бескорыстен и благороден в глазах своих и ваших!».

— Бедняга, — подумал Николай Павлович, — каково ему служить–то… без дара речи!

Через час после ухода Ростовцева Николай закончил письмо Дибичу о начале следствия по делу о заговоре. В конце он приписал:

«Решительный курьер воротился. Послезавтра поутру я — или государь, или без дыхания. Я жертвую собою для брата. Счастлив, если, как подданный, исполню волю его. Но что будет в России? Что будет в армии?

Всегда ваш, Николай»

Утро началось у Евгения Оболенского, который узнал во дворце точно, когда будет присяга: завтра. За сегодняшний день надобно утрясти все противоречия, доработать все планы. Рылеев и Оболенский сидели у стола и записывали самые важные задачи на сегодняшний день, когда в комнату без стука вошел поручик Яша Ростовцев. Они вместе жили на служебной квартире Бистрома — Оболенский был старшим адъютантом генерала, Ростовцев — младшим. Несмотря на то что в приходе соседа не было ничего необыкновенного, Оболенский и Рылеев как по команде вскочили из–за стола.

Ростовцев стоял против них, спиной к двери, с лицом настолько странным и торжественным, что Кондратий Федорович вдруг вспомнил, в каком состоянии был он сам, когда делал предложение отцу Наташи и угрожал застрелиться в случае отказа. Как давно это было! Сущий ребенок этот Ростовцев — предлагал им стихи полгода назад в «Полярную звезду», в альманах. Стихи были ужасные. Рылеев подумал, что поручик пришел проситься, чтобы его приняли в Общество.

— Го–господа! — изо всех сил перемогая заикание, выкрикнул Ростовцев, — одумайтесь, господа, пока еще не поздно! — Он был бледен настолько, что видны были мельчайшие прыщики на его юношеском лице.

— Что ты имеешь в виду, Яшка? Не томи! — выдохнул Оболенский.

— Господа! Я пришел в-вам все с-сказать, потому что я не по–по–подлец. Я хочу, чтобы вы знали. Я был у Великого князя Николая Павловича. Он знает все!

Рылеев молчал. Оболенский подскочил к Ростовцеву.

— Ты был у Николая? Ты выдал нас? Предатель!

— Я не назвал имен! — отчаянно выкрикивал Ростовцев, — но он все знает! Вот копия письма, которое я вчера отнес ему. Остановитесь, господа!

Оболенский бросился на Ростовцева, тот отступал к дивану, споткнулся, упал на него. Рылеев, бледный, сосредоточенный, разорвал конверт. Письмо было короткое, на одном листке, но он пытался прочесть его так быстро, что ни понимал ни слова. Он только понял, что фамилий нет. Его фамильи нет. Ни одной. Оболенский навалился на Ростовцева, начал его душить. От поручика резко пахло потом. Испуганный зверек. Он, видно, не переоделся со вчерашнего.

— Евгений, Евгений, успокойся, — кричал Рылеев с письмом в руке, — он никого не назвал! Оставь его, Евгений!

— Николай Па–павлович — б-благороднейший человек, — выкрикивал Ростовцев, — я, как офицер, обязан был его п-предупредить. У меня есть честь! А теперь убейте меня!

— И убью! — ревел Оболенский. Рылеев буквально за шиворот оттащил его от дивана. Ростовцев лежал, свесив ноги в высоких сапогах, такой же бледный, как был, страшно вытаращив глаза.

— Постойте, поручик, — стараясь сохранять спокойствие, говорил Рылеев, — что же вы сказали Великому князю в личной беседе? Что он знает, говорите?