Плотина
Шрифт:
— Как говорят французы, даже самая красивая женщина не может дать больше того, что имеет.
— Но у нее все-таки больше возможностей! — с веселой назидательностью заметил Острогорцев. И Николай Васильевич явственно вдруг увидел, что ждет начальник теперь уже и серьезного слова. Ждет прямого ответа. А если еще яснее, то ждет, так сказать, новых повышенных обязательств.
Вот тебе и пошутили, вот и побалагурили!
— Да я и так на пределе… — начал Николай Васильевич.
— Все вижу, все знаю! — остановил его Острогорцев. — Не слепой. Но очень надо — вот в чем беда. Ты же сам все понимаешь и видишь.
Обсуждать больше было нечего.
Долго молчал начальник участка, и молчал, и никуда ведь в этот раз не торопился начальник стройки.
Николай Васильевич соображал: найдется ли у него хоть какой резервишко? И ничего реального не видел. Все, что было раньше обнаружено, — давно пущено в ход. Можно, конечно, еще выжать кое-что на сверхурочных, можно еще разок пройтись по всему циклу и попытаться максимально сократить всякие ожидания — бетона, опалубки, сварщиков, работяг из Гидроспецстроя. Но не все, к сожалению, зависит от участка и начальника участка. А сверхурочные утомляют и самых больших любителей заработка.
— Ты всерьез, что ли, Борис Игнатьевич? — несколько растерянно спросил Николай Васильевич.
— Прошу — всерьез. Требовать не хватает совести, и так вижу…
«Ага, все-таки видишь!» — не без удовольствия отметил Николай Васильевич.
— Ты же прекрасно знаешь, — продолжал Острогорцев, — что в таких ситуациях, когда меньше давать уже совершенно нельзя, еще чуть больше можно все-таки выжать. За счет азарта, инерции, энтузиазма…
«Зачем я сюда пришел? — тоскливо подумал Николай Васильевич. — Чего я тут не видел и чего такого не слышал? Сидел бы у себя в прорабской, которую поднял, слава богу, вместе с бригадными домиками на плотину, прямо к блокам, сидел бы на вольном воздухе, поблизости от размеренной доброй работы и ждал, пока там кому-то потребуешься».
Однако за этой тоской и самоосуждением все продолжалась уже начавшаяся прикидка: где и что можно еще выгадать в смысле прибавления темпа? Ощутимых, видимых резервов нет — это ясно, но если действительно пошариться кое-где по мелочам, по минуткам, по отдельным операциям и позициям — может, кое-что и наскребется? Конечно, тут надо сперва все тщательно, пунктуально просмотреть, расчетливо прикинуть, прежде чем говорить…
— Официально обещать ничего не могу, Борис Игнатьевич, — сразу предупредил он начальника.
— А мне от тебя и не надо никаких официальных заверений, — тут же выразил начальник полное доверие к любому обычному слову ветерана.
«Капкан да и только!» — промелькнуло в сознании Николая Васильевича. Но и деловые мысли не оставляли его.
— Новенький манипулятор не подбросите? — вдруг спросил он.
— Уже прослышал? — удивился Острогорцев.
— Даже и про то, что на машиностроительном заводе его нам сделали. А это — марка!
— Верно, машина отличная. Обалдеть можно, как сказала одна специалистка.
— Вот я и говорю. А то у меня всего один настоящий-то, второй часто барахлит.
— Отправь его в ремонт.
— Отправить недолго, да потом ждать скучно.
— Я скажу Сорокапуду.
— Насчет нового?
— А если насчет нового?
— Ну тогда помозгуем. Поскребем по сусекам.
— Договорились! — Острогорцев дождался того, что нужно, и перевел разговор: — Как твой Юра? Поправляется?
— С палочкой, но ходит.
— А тот бандюга сбежал из больницы.
— Похоже, что и наш мотоцикл прихватил. Пропала машина!
— Долго мы без милиции обходились, а теперь, наверно, придется просить…
Внутрь штаба Николай Васильевич так и не заглянул, машины не повидал. Побрел обратно — по лесенкам, по дорожкам, по лужицам, уже подмерзающим. Потащил на своей широкой, чуть пригнувшейся за последние годы спине новые заботы. По дороге продолжал журить себя: «Нельзя нарушать солдатские заповеди, незачем лезть на глаза начальству…» Но в то же самое время сквозь всю эту новую озабоченность, сквозь сомнения и смутные пока что деловые прикидки пробивалась из глубин сознания удивительная бодрящая мысль: «Нужен еще в серьезные моменты и старый бетоновоз! Не спишешь его так запросто в металлолом…»
Продолжалась стройка, и продолжалась вместе с тем всякая иная жизнь и деятельность, свойственная всем человеческим коллективам, как большим, так и маленьким.
Одни люди старели, другие нарождались, добавляя все новые коляски у подъездов новых домов.
Появился энтузиаст, который начал вести кинолетопись местной жизни, то есть прежде всего событий на стройке. Увлекся одним делом — прибавилось другое: начал собирать вообще все, что попадется по истории Сиреневого лога, начиная с древнейших времен. Уже не стало хватать места в квартире, а он все тащит, и к нему тащат. Возник конфликт с женой, возник вопрос о выделении в будущем Доме культуры комнатки для будущего музея.
Справляли люди праздники — общие и чисто семейные.
Под окнами Густовых время от времени повторялся негромкий вечерний диалог:
— Опять ты, Любка, шаришься?
— Как же мне не шариться, если его, проклятого, все еще дома нету.
— Выпивши, девка, так и нету.
— Дак если б не выпивши — чего бы я шарилась?
— Мало ли чего…
А то пройдут двое молоденьких.
— Ты что успела сдать, Кать?
— Русский письменный и математику.
— Ой, какая счастливая! А я русского так боюсь, так боюсь!
Домохозяйки, встречаясь, жаловались на снабжение, не без оснований, надо сказать. Мужчины в ответ развивали охоту и рыбалку.
Местная газета не без гордости писала о деятельности друзей природы:
«Дежурства „зеленого патруля“ и общественной охот-инспекций приносят свои результаты. Так, прошлой весной меньше ломали багульник и рвали цветы, меньше было повреждено берез и подожжено кедров. Больше уделяется внимания чистоте и сохранению насаждений. Однако работники магазина „Соболь“, сжигая мусор, подожгли березу, а в АТК-2 вылили на землю целую цистерну лака этиноля, там же стекает с территории в реку масло, выжигая траву…