Плотские повести
Шрифт:
– Наряд? Очень хорошо!
– я достал из кармана и помахал в воздухе «корочками» с надписью «Пресса».
Это было удостоверение одной популярной и очень скандальной молодежной газеты, где я вел рубрику «Архивная мышь». Вообще-то удостоверение мне, как договорнику, не полагалось, но ответственный секретарь, мой давний приятель, выписал «корочки», чтобы я мог посещать очень дешевую редакционную столовую.
Проводница растерялась: деньги деньгами, а с прессой лучше все-таки не связываться. Журналист ведь вроде смоляного чучелка - потом не отлепишься… Она пообещала договориться с пассажирами из другого купе и ушла.
– Не люблю журналюг!
– весело сообщил Павел Николаевич.
– Продажные вы все людишки!
– А вы покупали?
– Неоднократно.
– Ну, меня вы пока еще не купили! И потом, я не журналист, а писатель…
– Писатель? Ну, это еще дешевле. Как ваша фамилия?
– Скабичевский…
– Странно. Мне показалось, что вы - Панаев… Некоторое время мы молча сидели друг против друга. Телохранитель тем временем аккуратно повесил на плечики одежду своего шефа и стоял в дверях с каменным лицом, ожидая дальнейших указаний.
– Хорошо, - вдруг прервал молчание Павел Николаевич.
– Я даю вам пятьсот баксов - и вы переходите в другое купе. Договорились?
Он махнул рукой - Толик раскрыл дорожный саквояж, извлек оттуда черную сумку-"барсетку" и протянул хозяину.
«Ничего себе кошелек!» - подумал я.
Мой попутчик небрежно достал из «барсетки» толстую, перетянутую резинкой зеленую пачку и отсчитал пять стодолларовых бумажек.
– Нет, - ответил я, отводя глаза от денег. Павел Николаевич молча добавил еще столько же:
– Возьмите, вам же хочется. Смелее! В первый раз всегда страшно.- Он улыбнулся, и на его круглых щеках обозначились трогательные ямочки.
Мне и в самом деле очень хотелось. Это была как раз та сумма, какую запросили с меня в автосервисе за полное восстановление «шестерки».
– Уберите деньги!
– потребовал я.
– Ладно, отдаю все!
– Он бросил на столик пачку и ребячливо подмигнул телохранителю.
– Зачем вы валяете дурака? Вы же все равно мне всех этих денег не отдадите!
– Отдам!
– Не отдадите!
– Конечно, не отдам.
Он надел очки и снова стал взрослым. Ямочки на щеках исчезли, как и не было.
– Зачем же вы тогда издеваетесь?
– Я вас искушал. И вы мне понравились. Давайте лучше выпьем! Толик, будь другом, накрой поляну. Мы тут с господином писателем о жизни побеседуем.
Телохранитель вынул из саквояжа две бутылки красного вина.
– Бургундское. «Кортон гран крю фэвле» 88-го года!
– сообщил Павел Николаевич.
– Очень милое вино. Вообще-то я больше люблю бордо, например «Шато Тальбо» 89-го… Но оно капризное: откроешь - и нужно почти час ждать, пока резкость уйдет. Бургундское в дороге предпочтительнее. Или у вас другое мнение?
– А сколько оно стоит?
– осторожно спросил я.
– Эх вы! Это про женщину сначала спрашивают: «Сколько стоит?», а потом пробуют. С вином же все наоборот, сначала пробуют, а потом уже спрашивают: «Сколько стоит?»
Толик между тем вынул закуску: бутерброды с икрой и рыбой, уложенные в пластмассовую коробочку. В другой коробочке оказалась клубника. Потом он взял со столика и посмотрел на свет стаканы, поморщился и унес их прочь.
– К сожалению, бургундских рюмок здесь нет. Придется пить из общепитовских. Уж извините!
– с издевательской грустью молвил мой попутчик.
– Переживу как-нибудь.
Толик воротился с другими - чистыми стаканами. Сопровождала его радостная проводница:
– Я договорилась в третьем купе!
– Спасибо, голубушка, за хлопоты, - кивнул Павел Николаевич, - но мы уже подружились… Толик, поблагодари девушку за заботу!
Вернувшись, телохранитель достал из кармана складной нож со штопором, откупорил бутылку и уверенным официантским жестом, несмотря на покачивание вагона, разлил рубиновое вино по стаканам.
– Спасибо, иди спать!
– распорядился Павел Николаевич и, глядя вслед уходящему, добавил: - Отличный мужик. Горбачева охранял. Теперь вот со мной. Уже пять лет. Стреляет, как бог! А удар!.. И вообще он человек, можно сказать, исторический…
– А вы не боитесь, что он когда-нибудь в вас выстрелит?
– ехидно поинтересовался я.
– Нет, не боюсь. Если он даже Горби не пристрелил, то мне бояться нечего. Эти люди стреляют или во врага, или в себя… Странный народ… Кстати, давайте выпьем за русский народ! Знаете, когда все это началось, я думал, через год, максимум через два нас всех на вилы поднимут. Ничего подобного. Наоборот, сын трудового народа Толик меня и охраняет. За народ!
– Нет, за это я пить не буду.
– Почему?
– Из принципа…
– Бросьте! «Человек с принципами» - это всего лишь щадящий синоним к слову «неудачник»…
– Значит, «беспринципность» - всего лишь синоним к слову «преуспевание»?
– Вы со всеми такой вредный или только со мной?
– Нет, не со всеми. Но если бы народом был я…
– Я бы давно уже был на вилах!
– засмеялся Павел Николаевич.
– Какой вы злой! Вы, наверное, просто бедный? Но за ненависть мы пить не будем. Выпьем за любовь! Вы допускаете, что такой мерзавец и мироед, как я, способен испытывать это чувство?
– Отчего ж не допустить! Самых трогательных романтиков я встречал в зоне, когда писал очерк к двухсотлетию Владимирского централа.
– Романтика? При чем тут романтика? Любовь добывается из такого же дерьма и грязи, что и деньги. Ее так же, как деньги, легко потерять. Может, когда-нибудь люди будут на кредитных карточках копить не баксы, а любовь…
– Ого! Вы не пробовали сочинять?
– довольно ядовито спросил я.
– Пробовал. Даже литературную студию при МАТИ посещал. Стихи писал… концептуальные. Прочитать?