Плывун
Шрифт:
— Вот как? Чему же?
— Силлабо-тоническим практикам.
«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», — продолжил мысленный комментарий Пирошников.
— Но я не обучаю этому, — сказал он.
— Я заплачу, — умоляюще проговорил Август.
— Стоп, мотор! — раздался крик Жанны.
Она подскочила к Пирошникову и затараторила:
— Чудесная сцена, чудесная! Владимир Николаевич, ну давайте! Давайте сымпровизируем! Коллективная медитация. Как там у вас? Мо-кузэй, да? Чудесная будет концовка!
— Вы уверены? — спросил Пирошников.
Он почувствовал злость и внезапный кураж, типа «море по колено».
— О’кей, — сказал он и захлопал в ладоши. — Слушать всем! Настроиться! Гуцэ, поднимай своих!
Молдаванин поднял таджиков с пола, выстроил их в два ряда.
— Так, хор есть. Солист тоже. Слушать внимательно. Я пою блюз, сопровождая его магическим заклинанием, которое произносим хором, на выдохе… Мо-ооо! Кузэй! Понятно?
Таджики закивали, как ни странно.
— Они знают, — махнул на них рукой Гуцэ. — Они это часто поют.
В этот момент в бизнес-центр с улицы протиснулся Геннадий, обнимавший обеими руками большой белый унитаз. Он бочком прошел турникет и остановился, с недоумением наблюдая за мыльной оперой.
— Внимание! — воскликнул Пирошников и, взяв в руки гитару, ударил по струнам.
Я спросил Тебя, что мне делать, если жизнь бесследно прошла? Я спросил Тебя, что надо делать, когда кончились все дела? Но я еще жив, мама, я все еще жив, мама, а ты давно умерла. Я уже опоздал на поезд, я бреду по рельсам один. Я надеюсь лишь на Тебя, потому что ты — Господин. Но я еще жив, мама, я все еще жив, мама, хотя я последний кретин.Август глядел на Пирошникова широко раскрытыми глазами, как Лазарь на Иисуса. Жанна беззвучно дирижировала операторами, показывая, куда направить камеру. Таджики были неподвижны.
В этой гребаной жизни я забыл, кого я люблю. В этой гребаной жизни я продаюсь по рублю. Но я еще здесь, мама, я все еще здесь, мама, и я места не уступлю. И когда я сойду туда, где равны изгой и кумир, И когда я приду туда на их мрачный последний пир, Я буду счастлив, мама, о как же я буду счастлив, мама, как сбежавший в рай дезертир.Пирошников замолчал и после короткой паузы начал тихо и грозно:
— Мооооооо…
Таджики подхватили:
— Моооооооо…
И, не дожидась Пирошникова, невероятно высокими голосами выкрикнули хором в экстазе:
— Кузэй!
— Кузэй! — повторили Пирошников и Август.
И вот тут тряхнуло изрядно. Судорога прошла по дому — краткая, но очень сильная, будто дом испытал оргазм. Он вздрогнул всем телом так, что упало на пол все, что стояло в вестибюле, — люди, камеры, шкаф в интерьере каморки и, конечно, Геннадий с унитазом, который ударился о каменный пол вестибюля и раскололся на куски. Лишь книжная стенка чудом не развалилась да старый моряк Залман, привыкший к штормам, удержался на ногах.
— Снято! — простонала упавшая Жанна. — Благодарю всех!
Глава 20. Софья
Как это уже случалось после подвижек, Пирошниковым снова овладела депрессия. Вдобавок обострились все хвори: невыносимо болело при ходьбе колено, давило в груди, щелкало в правом ухе. Впору ложиться в больницу, а не заниматься медитациями с таджикскими гастарбайтерами.
Дела стали идти из рук вон плохо. Софья Михайловна приходила в десять, молча садилась у столика, вынесенного из каморки, на котором были разложены книги, и сидела до конца рабочего дня с каменным лицом.
Книг не покупали, было не до них. Одни покупатели уже уехали, другие паковали вещи.
Залман сменил вывеску и превратился в добровольного рекламного агента. Теперь на его плакате было написано:
Помогите культурному книгопродавцу!
Покупайте Поэзию!
«Поэзия — та же добыча радия!»Почему нужно помогать добыче радия — было неясно. Но вдумываться было некому — фирмы, учреждения, магазины бежали с тонущего корабля, им было не до Поэзии.
Враждебный минус третий этаж выжидал. Бежать домочадцам было некуда, возможно, они надеялись на уменьшение арендной платы или на то, чтобы переехать повыше, в освободившиеся помещения.
Так или иначе, магазин-салон «Гелиос» становился абсолютно убыточным, и убыток этот в точности равнялся месячному окладу Софьи Михайловны, который надо было выплачивать — хочешь не хочешь. Пирошников незадолго до оргазма дома (будем называть это так) опустошил свой карман, выплатив этот невеликий оклад своей сотруднице, но надвигающийся день новой зарплаты приводил его в ужас.
От этого депрессия становилась еще сильнее. И Пирошников принял решение разрубить этот узел.
Дождавшись в очередной раз конца рабочего дня и того момента, когда отставной моряк Залман удалится со своим плакатом, он послал Серафиму в магазин за продуктами, чтобы остаться с Софьей с глазу на глаз.
В вестибюле не было ни души, кроме Ларисы Павловны в будке. Она последние дни тоже была не в настроении. Быстрые перемены в бизнес-центре, наклонный пол, странные песнопения были ей явно не по душе. А все из-за причуд этого пустого старика с его надоевшими фокусами!
Справедливости ради следует сказать, что Лариса Павловна была старше Пирошникова на четыре года, однако избегала называть себя старухой.
Пирошников дождался, когда Софья уберет книги со столика, сам внес его в каморку и предложил:
— Софья Михайловна, не хотите ли чаю?
Софья насторожилась. Последнее время отношения ее с Пирошниковым были прохладны.
— Спасибо, Владимир Николаевич. Я, пожалуй, пойду.
— Я бы хотел с вами поговорить.
Софья все поняла. Лицо ее приняло выражение глубочайшей скорби, которая готова была перелиться в обиду.