Чтение онлайн

Из кухни пахло чем-то таким, словно там была не кухня, а что-то совсем напротив.

Тратторию, оказалось, разыскал Благоуханский.

— Это он для экономии, — пояснил мне г. Ситников, — чтоб капитолийских Венер себе подешевле вгонять.

Когда я пришёл, «друзья» не были ещё в сборе.

Ситников, по обыкновению, «замешкался».

Пончиков полулежал на лавке, разбитый, изнемогающий, почти умирающий.

— Я был на арене Колизея! — объяснил он мне кратко.

Благоуханский сидел за столом и что-то зачёркивал и перечёркивал в книжечке Бедекера.

— Много сегодня успели осмотреть? — спросил я.

Он на минутку поднял голову.

— 82 картины и 174 статуи! — ответил он со счастливой улыбкой и снова погрузился в зачёркивания, перечёркивания и вычисления.

Вошёл Ситников. Шляпа, как всегда, на затылке. Вид радостный.

— Честной компании. Замешкался! Античную вещицу разыскал!

— Какую? Где? — оживился Пончиков.

Ситников прищёлкнул языком.

— В соседнем коридоре, в нашем же альберго, горничная! Что-то потрясающее! Мимо проходил, номер отворен, комнату убирала. Остановился, залюбовался. В Ватикан подлую! Такой округлости форм… Надо будет у хозяина в другой коридор попроситься!

Пончиков безнадёжно померк глазами и гаснущим голосом сказал Джузеппе:

— Giuzeppe, date noi maccaroni!

Ситников с неудовольствием навертел на вилку макарон:

— Опять макароны!

— Не поросёнка же вам в стране Данте! — с презрением отозвался Пончиков.

— Поросёнка хорошо бы! — согласился Ситников и, всё навёртывая и навёртывая на вилку макароны, продолжал: — У меня в Москве как устроено? Древним обычаем, благолепным, желает со мной клиент о деле разговор иметь — расположи меня Тестовым. Расположен будучи хлебом и солью, могу! И дать сейчас поросёночка. Чтоб был, как младенец высеченный, — весь розовый. И чтоб кожа у него с мясцом сливочным в ссоре была. Чтоб топорщилась!

Благоуханский глотал слюнки.

— Да-с! Чтоб топорщилась! — продолжал «Ситников из Москвы». — И чтоб отставала и хрустела. Чтоб на зубах была музыка! И чтоб ребро его можно было грызть, всё равно как корочку. Хрюск и хрюск. Чтоб был он весь, шельмец, из одного хрящика. И чтоб каша под ним…

Пончиков в негодовании бросил вилку.

— Г. Ситников! Сколько раз я вам говорил, чтоб вы за едой этих мерзостей не говорили!

Ситников посмотрел с удивлением:

— Поросёнок мерзость? Советую вам поэму написать и поросёнка сесть!

— Тут макароны, тут ризото, тут fritto misto!

Лицо у Пончикова пошло пятнами.

— Дрянь фритто мисто! — подтвердил Ситников. — Требушина жареная!

— Г. Ситников!

Пончиков даже взвизгнул и вскочил.

— Если вы будете так отзываться об Италии!..

— Господа, господа! Успокойтесь! — забеспокоился Благоуханский. — Giuzeppe, poi… dopo… да скажите же ему, чтоб подавал следующее. Обещали сегодня за те же деньги курицу сделать. Где курица? Спросите его: где курица?

Курицу подали, но курица была дрянь.

— Осталось ещё только 584 достопримечательности в Риме посмотреть! — сказал Благоуханский, чтоб «опять чего не вышло», и с умильной улыбкой добавил: — И меня зовёт к себе Кампанья!

— Очень вы ей нужны, Кампанье! — сердито буркнул Ситников, уплетая курицу.

— И Апеннины мне улыбаются! — продолжал со сладкой улыбкой Благоуханский, стараясь не замечать грубости.

— Да что, они знакомы, что ли, с вами, Апеннины эти самые? Ну, с какой это стати они станут вам улыбаться? Чему обрадовались?

— Апеннины — горы.

— Тем более было бы глупо с их стороны улыбаться. Выдумываете! А вот курица дрянь. Дохлая курица. И вино дрянь. И весь ваш Рим дрянь! Апеннины!

— Для господина Ситникова нет ничего! — заметил, даже не глядя на него: так велико было презрение, Пончиков. — Ни древних памятников, ни высоких гор, ни великих произведений искусства. Пред господином Ситниковым всё гладко, всё ровно. Вы знаете, что он про папу сказал?

— Да-с, не мог! — хихикнул и Благоуханский. — Ум наш друг имеют положительный. Вместе ходили-с в Собор Петра. Несут на носилках папу среди восторженного народа.

— Pontifex Maximus! — пояснил Пончиков, подняв палец.

— Властитель душ! Всемирный владыка! А г. Ситников пенсне вдвое сложили, посмотрели, говорят: «Личность пожилая!» Только и всего замечания!

— Конечно, личность, действительно, престарелая! Достойно внимания! — подтвердил Ситников, разгрызая грецкие орехи.

— Вот-с! — хихикнул Благоуханский.

Пончиков только пожал плечами и отвернулся.

— А знаете, — сказал вдруг, весь оживляясь, Ситников, — оказывается, что ест папа? Цыплёнка! Я нарочно у какого-то камердинера расспрашивал. Весь в галунах. Дал две лиры. «Что, мол, ест папа?» Оказывается, цыплёнка! И то только белое мясо… Выедает у цыплёнка белое мясо…

Но тут Пончиков вдруг вскочил окончательно, бросил о стол салфетку и крикнул:

— Г. Ситников! Объявляю вам раз и навсегда. Вы — раб! Вы — раб!

Он был даже торжественен. Словно проклинал и отлучал.

— Вы — раб!

Г. Ситников посмотрел на него с глубоким удивлением:

— То есть чей же это раб? Не ваш ли?

Пончиков фыркнул.

— Чей может быть раб! Того, кто будет его господином! Раб! Res nullius!

— Res nullius, — это я понимаю! — даже со смаком сказал адвокат Ситников.

— Но он должен принадлежать кому-нибудь. Люди родятся свободными и родятся рабами!

Г. Пончиков говорил «вдохновенно».

— Раб должен кому-нибудь принадлежать. И если он лишился одного господина, его берёт к себе другой. Он не может быть сам по себе, оставаться свободным. Если вас не держит под башмаком одна горничная, — вас будет держать другая!

— Ну, это какая горничная! — заметил г. Ситников, переходя на миндаль.

— В чём рабство? В натуре раба. В его вкусах, грубых, животных, низких. В его низкой природе. Собственная природа отдаёт его в рабство. Он видит только низкое, мерзкое. Он кидается только на низкое, мерзкое, гнусное. И его берёт себе всякий, когда он сидит на этом низком, мерзком, гнусном и жрёт. Как свинья, не может оторваться от грязи и посмотреть на небо. Это и есть рабство, глубокое рабство природы. И его поведут, куда угодно, поманив только: «здесь тебе дадут грязи, мерзости вволю». Тьфу! Вы раб, г. Ситников. Вы раб! По природе раб!