Шрифт:
И смертью грозил мне, зубами сверкая,
Мокой ненасытный, гиена морская…
Он снова сидел в одиночной камере. Драки с его участием в последнее время становились все более и более жестокими, более кровавыми и его изо всех сил старались изолировать от других сидельцев, не желая допускать смертоубийства.
Правда, нескольких кретинов он все равно отправил на больничную койку – заточки у него постоянно отбирали, но он регулярно делал новые. Он надеялся, что однажды кто-нибудь из сокамерников убьет его.
За два года пожизненный срок осточертел до полубезумия, хотелось выйти на волю, хотелось вновь дышать воздухом свободы, а не нюхать спертый воздух одиночки, хотелось снова жить… хотелось исполнить свое самое большое желание.
Он опустил голову. Он сидел на жесткой кушетке, облокотившись на собственные колени, расслабленно свесив кисти рук и бездумно созерцал грязный пол под своими ногами.
Отвратительное место. Отвратительные люди. Отвратительная еда. Отвратительная одежда.
Он хотел сбежать, но сознавал, что пока что не в силах совершить это. Если бы представился шанс…
Он медленно, глубоко вздохнул и, подняв руку, скользнул пальцами по подбородку. За последнее время он оброс, стал практически неузнаваем – попал в тюрьму он лишь немного небритым, а в ней успел обзавестись бородкой и усами. Ему шло это, он видел в зеркале, что изменился в лучшую сторону – стал краше, сильнее, мужественнее.
Жаль только, что лучшие его годы должны были пройти здесь, в неволе…
Он сжал руки в кулаки и скрипнул зубами. И все это из-за него, из-за этого чертова ублюдка, которому давно пора лежать на кладбище, все из-за него и только из-за него! Он губит свою жизнь в этих стенах, он рушит все свои надежды только из-за одного человека!
О, как он ненавидел его! Как росла и ширилась его ненависть здесь, в этих стенах, и как ему смертельно надоело медленно сгорать на ее огне, не имея возможности выплеснуть наружу!
Поэтому он и устраивал драки, постоянно конфликтовал с сокамерниками. Поэтому его и переводили сюда, в одиночную, чтобы он посидел и подумал над своим поведением.
Он неожиданно ухмыльнулся. Однако, отчасти он добился чего хотел – имя его стало внушать ужас, не только его извечному врагу, но и тем, кто познакомился с ним здесь, за решеткой. Его боялся даже пахан, который несколько раз говорил, что в камеру к ним подселили сущего психа.
Хищник – так прозвали его здесь. Старое имя, старое прозвище было почти забыто, хотя он упорно, раз за разом напоминал о нем, не желая, чтобы его знали под каким-то другим.
И, в то же время, он не мог не согласиться со справедливостью нового прозвища – он и в самом деле был хищником, жаждал крови и утихомирить, усмирить его в такие мгновения было невозможно.
Жестокий, безжалостный, бескомпромиссный, уверенный в себе и озлобленный на весь мир неудачник – таким он был когда-то, и таким он все больше и больше становился здесь.
Когда-то, очень давно, ему хотелось, чтобы его любили. Теперь он мечтал, чтобы его боялись.
Он глубоко вздохнул и медленно провел ладонью по лицу. Скоро должны были принести еду, которая опротивела ему до тошноты, и не надо было демонстрировать охраннику снедающую его ярость. Нет, пусть лучше выпустит его, вернет в общую камеру, чтобы он смог…
Неожиданное шевеление в углу камеры привлекло его внимание. Он медленно поднялся и, действуя максимально настороженно, аккуратно ступая, приблизился, присаживаясь на корточки и всматриваясь пристальнее.
В углу, исходя от одной из плит пола, поднимался странный, сизовато-прозрачный дым, вился, возносился все выше… Но дымом не пахло.
Он нахмурился, склоняя голову набок. Непонятных явлений он не любил – сам был по ним большим мастером, и не хотел позволять кому-то обманывать его.
Дым густел, постепенно принимая какие-то очертания.
Он поморщился и поднялся на ноги. Ну вот, похоже, в этих стенах у него уже начались галлюцинации. Что это за мерзкое существо, что за тварь он видит перед собою сейчас? Может, это новый способ психологического воздействия, какая-то странная тактика? Он чуть не свел с ума человека, теперь сводят с ума его.
– Кто ты?.. – прошелестела тень, и он нахмурился, отступая. Говорящие галлюцинации не нравились ему еще больше безмолвных.
– А ты кто? – голос звучал грубо, резко и хрипло – миндальничать с тенями в его планы не входило.
Тень, между тем, продолжала виться и, похоже, совершенно не услышала ответа.
– Кто ты?.. – вновь пронесся по камере шелест странного шипящего шепота, и он, недовольно вздохнув, выпрямился, расправляя плечи. Хочет знать – пусть знает, пусть его боятся и тени.
– Альфа, – резко бросил он, немного приподнимая подбородок, – Твой черед отвечать.
– Сссовпадение… – коснулся слуха шелест.
Тень подалась вперед почти незаметно, как-то очень молниеносно и, не успел он опомнится, как теплый воздух, дым, овивающий ее, коснулся его рук, приподнимая их и заставляя протянуть вперед. Он приоткрыл рот, намереваясь что-то сказать… но не успел.
Распахнулась страшная, полупрозрачная пасть, усеянная острыми, как нож зубами, и тень вдруг нахлынула на него, заглатывая, поглощая, проникая под кожу и сливаясь с его собственной сущностью…
Он дернулся, раз, другой. Закрыл и открыл глаза. Тряхнул руками, передернул плечами. Склонил голову направо и налево…
На губах его медленно прорисовывалась улыбка.
Он снова был человеком, снова существовал, снова чувствовал! Он поднял руку, с интересом созерцая ее. У него есть руки, ноги… такое подходящее тело! Сильное, способное, и с весьма любопытными мыслями где-то в подсознании. Хм. Пожалуй, стоит дать человеку чуть больше свободы, его не надо подавлять совсем.
«Кто ты?!» – человек внутри яростно рванулся, выбираясь на поверхность. Он улыбнулся. Произносить слова вслух, чтобы общаться с самим собою, с той своей частью, что теперь должна была подчиняться, смысла не было.