Побеждённые
Шрифт:
— Пожалуйста, Геня! — воскликнула она, чувствуя, как горячая жизненная волна захлестывает ее через край.
Едва только разговор завязался, как вошла Зинаида Глебовна.
— Мама, позволь тебе представить: Геннадий Викторович Корсунский — один из отдыхающих вместе со мной.
Геня поднялся не спеша и, кланяясь, не поцеловал руку ее матери. Это покоробило Лелю, но она тотчас сказала сама себе: нельзя требовать от него старорежимной изысканности, он по-своему достаточно вежлив, и этого должно быть довольно.
При Зинаиде Глебовне, однако, разговор начал увядать, и Леля смертельно испугалась, что Геня сбежит от скуки… Но у него оказались другие планы:
— А что если мы с вами, Леночка, предпримем сейчас небольшую экскурсию по кино? Мой пропуск со мной, погода отличная, собирайтесь-ка поживее.
— Стригунчик, как же так? Ведь тебе пора обедать и на работу… — забормотала Зинаида Глебовна, видя, что дочь с готовностью вскочила.
— Об этом не беспокойтесь: накормим где-нибудь вашу Леночку, голодной не оставим и на работу доставим без опоздания, — успокоил покровительственно Геня, подавая Леле пальто.
В темноте кинозала, сидя рядом с Геней, Леля почувствовал, что его рука пробирается в ее рукав. Это уже вовсе не предусматривалось хорошим тоном, но вырваться она не решилась, боясь чрезмерной сухостью отпугнуть его. Чем-то надо было жертвовать в угоду этому человеку!
— Леночка-Леночка, милая девочка, я соскучился по вас, — шепнул он, привлекая ее к себе.
— И я, — ответила она еле слышно.
Из кино поехали в кафе Квисисана, где Леля пила кофе со взбитыми сливками и ела пирожное. На работу она была доставлена на такси.
Как изменилось все за один этот день! С ее груди разом снялась удручающая тяжесть, исчезло ощущение уходящих без радости дней! Ее наконец оценили, ею любуется красивый веселый юноша с черными южными глазами, он готов баловать ее, он в нее влюблен! Это сразу сделало ее веселой и доброй… Вечером, у Бологовских, опечаленных отъездом Олега, она с готовностью помогала Асе и мадам в их хозяйственных делах, весело играла с ребенком, то и дело заглядывая в глубь своего сознания, где сверкала радостная уверенность: счастье будет и у нее!
На следующий день у ворот больницы Лелю ждал автомобиль — Геня повез ее опять в кино, а оттуда в ресторан ужинать. Выходя уже около двенадцати ночи из ресторана, он взял ее под руку и шепнул ей на ухо:
— А теперь поехали ко мне. Согласны, Леночка?
Она остановилась, точно ее хлестнули бичом.
— К вам? Нет, Геня, я не поеду, — и вырвала у него руку.
— Почему, Леночка? Мне казалось, мы друг друга любим. Разве нет?
Она молчала.
— Леночка, от жизни надо брать все, что можно сделать человека счастливым. Вы ведь отлично видите, что я от вас без ума.
Фраза эта приятно щекотала ей слух, но она все-таки молчала.
— Вы меня не любите, Леночка? — допытывался он.
— Геня, я к вам не поеду. А сказать «люблю» для меня не так просто.
Они выжидательно глядели друг на друга, пауза была очень напряженная.
— Вы еще никогда не любили, Леночка? Вы простите меня… вы девушка?
Ей осталось только спрятать запылавшие щеки в меховой воротник.
А все-таки он безмерно дерзок!
Геня хмурился, что-то взвешивая. Наконец произнес.
— Простите меня, Леночка Лисичка, не сердитесь на серого волка. Поедемте к вам?
Она облегченно и радостно вздохнула и в награду разрешила ему целовать себя в темноте машины.
«Теперь он наконец понял, что со мной нельзя шутить, и теперь, если заговорит о любви, то это будет уже предложение.
Все-таки он милый!» — думала она, закрывая глаза под его поцелуями.
Последующая неделя была вся полна встреч и веселого оживления. Геня не стеснялся в средствах: кино, театры, такси, конфеты, ужины в ресторане сыпались на нее, как из рога изобилия.
В один вечер, сидя рядом с Геней в партере Александринского театра, с коробкой конфет на коленях, Леля, обводя глазами ряды кресел, внезапно вздрогнула: на нее пристально смотрели холодные, злые, зеленовато-серые глаза. Сердце ее тотчас забилось. «Зачем он здесь? Господи, куда бы мне только уйти от этого взгляда?» Она постаралась принять равнодушный вид и предложила Гене выйти в фойе. Звонок заставил их почти тотчас вернуться в зрительный зал.
— Вы знакомы с этим товарищем, Леночка? — спросил Геня, едва лишь они уселись.
— С кем? — прошептала она, хотя заранее была уверена в ответе.
— С тем, что стоит у прохода в пятом ряду. Взгляните, как он смотрит на нас.
Леля, однако, обернуться не захотела.
— Я его не знаю, — сказала она.
— А мне его лицо как будто знакомо, — продолжал Геня. — Но не могу вспомнить, где я встречался с ним. По-видимому, он размышляет над тем же, если так внимательно изучает меня и вас. Вероятней всего, встречались по служебным делам…
— Геня, скажите, где вы служите? Я давно хотела у вас спросить.
— В цензурном комитете, в реперткоме, точнее. Поэтому-то у меня и пропуска во все театры.
— Как? Вы — цензор, Геня?
— Это вам не нравится, Леночка?
— Цензура так уродует произведения. Мне всякий цензор напоминает сейчас же Бенкендорфа, — смущенно пробормотала Леля.
— И тем не менее ваш самый преданный друг — новый Бенкендорф! — засмеялся Геня. — В нашей работе есть очень большие преимущества, Леночка: мы в курсе всех новинок кино, театра, литературы. Цензор все видит первым. Вот подождите, будете вместе со мной ходить на просмотры фильмов и пьес, так сами войдете во вкус нашей работы. Конечно, приходится иногда кое-что перечеркивать, руководствуясь инструкциями свыше… Цензор — человек подначальный, как и всякий другой… Тут уж ничего не поделаешь! Сколько могу, стараюсь быть мягче, даже попадает иногда! — и он добродушно засмеялся.