Чтение онлайн

Может, и помягчел бы, если б Паулина вслед подкидышу родила еще одного малыша, пусть хотя бы девочку, но заведомо Черкасову. Однако, несмотря на еженощные труды мужа, забеременеть та больше не смогла. И сомнения в отцовстве засели в голове Черкасова-старшего навсегда.

Паулина тоже не горела любовью к сыну. Едва поняла, что беременна — возненавидела. Из-за него ей придется отложить второе покорение олимпа. Из-за него количество выливаемой на нее грязи возросло тысячекратно. Из-за него Черкасов потерял остатки разума. Побои и унижение стали для Паулины нормой.

Побои терпеть было легче: Николай никогда не бил в полную силу. Скорее, обозначал удары, чтоб жена не расслаблялась. Больше мучил, чем бил. Ночью, когда сын засыпал, начинались истязания любовью.

Она чувствовала — Черкасов ее любит. Но любит странной любовью. Обзывая матерно, получает моральный кайф. Насилуя извращенно — получает кайф телесный. Секс с ним не доставлял ей ни малейшего удовольствия — будто не мужик рядом, а взбесившаяся секс-машина. Однако возразить, отказать ему в близости она не смела. В его присутствии будто переставала ощущать себя человеком. Если он видит в ней животное — значит, так и есть.

Ненавидела себя за это, но ничего не могла с собой поделать. Духу не хватало что-то изменить в их отношениях. Не хватало смелости на побег. Сломал ее Черкасов. Не было больше Паулины Видовской. Ее место заняла несчастная, неуверенная в себе женщина. Мысли о возвращении на эстраду плавно растворились в воздухе.

Сын же, которого раньше не любила, постепенно стал единственной отдушиной. Только с ним Паулина чувствовала себя настоящей женщиной.

Напряженные отношения с отцом не могли не оставить следа в характере Вадика. При нем мальчишка был тихим и незаметным, чтобы не нарваться лишний раз на 'комплимент'. По той же причине хорошо учился в школе — не из особой любви к наукам, а сугубо из животного страха перед тяжелой отцовой рукой.

Зато мать Вадик обожал. Даже боготворил.

Она всегда была рядом. В детский сад он не ходил — какие садики в гарнизоне? С друзьями тоже не особенно складывалось- те все, как один, хвастались папами, какие они у них сильные, хорошие, у кого из них на погонах звезд больше. Маленькому же Вадику было не то что неинтересно говорить о своем отце — ему было страшно даже представлять его мысленно. А потому он чаще сидел дома, или прогуливался с мамой за ручку по гарнизону.

Мама была хорошая и добрая. Много рассказывала Вадиму про красивый город Москву, в который они непременно когда-нибудь поедут и останутся там навсегда. В разговорах они, будто сговорившись, никогда не упоминали об отце: видимо, маме разговоры о нем были столь же неприятны, как и маленькому Вадиму.

Мама учила Вадима культуре. Как правильно говорить, как вести себя за столом, как относиться к девочкам. Мама всегда одевала его, как игрушку: даже в непростые советские времена умела находить для сына красивые модные вещи. А чего не удавалось купить, мастерила сама. Ее сын всегда выглядел самым ухоженным ребенком в гарнизоне.

Постепенно мальчик привык к всеобщему вниманию: с самого детства все соседки и немногочисленные мамины приятельницы восхищались его красотой: ой, какой хорошенький! ему бы девочкой родиться! В школе девчонки, хоть и маленькие совсем, разглядели его необычную внешность, и по-детски бесхитростно проявляли влюбленность, угощая Вадика кто яблоком, кто конфетой.

Несмотря на это, не было у Вадика ни друзей, ни подруг — одни сплошные одноклассники да соседи. Частые переезды из одного гарнизона в другой не способствовали приобретению друзей. Зато мама всегда была рядом.

Мама тщательно следила за своей внешностью. Вид полуобнаженной, обмазанной чуть не до пояса то давленой клубникой, то сметаной мамы его нисколько не смущал и не шокировал. Ее нагота была для него естественным и невинным зрелищем.

Он привык восхищаться маминым телом: до чего же она красива! Даже намазанная всякой дрянью — все равно красива.

А та будто специально красовалась перед ним — вертелась то одним боком, то другим. Потом вдруг начинала баловаться и мазать той же дрянью щечки Вадима:

— Привыкай, сыночка. Красота — она быстро проходит. Береги ее, и все бабы твои будут!

'Сыночке' уже исполнилось десять. А мама так любила его целовать-лобызать, будто ему два года. Часто мазала его щеки своими. Называла это 'делить маску на двоих'. Порою так увлекалась, что не только щеками начинала его мазать, но и грудью своей обнаженной да по мальчишечьей голой груди…

Странное чувство охватывало маленького Вадика. С одной стороны, ему неприятны были мамины забавы, и он уворачивался от нее, как мог. С другой — по желудку его растекалось нечто тошнотворно-приторное, малоприятное само по себе, но отчего-то сердце мальчишки словно замирало и падало куда-то вниз, в пропасть, и сладко-сладко кружилась голова и еще что-то непознанное пьянило, окрыляло его.

***

— А потом был Новый год…

Ирина вздохнула так, что спутница поняла: вот и добралась страдалица до самого тяжкого воспоминания.

***

А потом был Новый год.

Как обычно, собрались дома у Русаковых. Никого чужих, только сами Русаковы, любимая теща и бабушка, да Лара Трегубович — куда уж от нее денешься.

В углу просторной гостиной сверкала высокая, под потолок, елка. В лучах гирлянды радостно плескались дождики, отсвечивая разноцветными бликами. Стол ломился от праздничных яств: Ирина, как всегда, не удержалась, и наготовила столько, что им и за неделю не осилить. А Вероника Николаевна принесла фирменные свои голубцы и заливное.

Все красивые, нарядные, веселые. Сергей, глава семьи и единственный мужчина за столом, налил дамам вина, себе немного водочки, и провозгласил:

— Ну что ж, давайте проводим старый год и дружненько, хором скажем ему искреннее спасибо. Год был, в общем и целом, неплохой. Да что там скромничать — отличный был год. За что ему и спасибо.

Все одобрительно зашумели, потянулись рюмками да фужерами друг к другу. Последние десять минут уходящего года прошли в непрерывном жевании и похвалах авторшам блюд: