Чтение онлайн

Ох, Ирка-Ирка, натворила дел… Как же жить теперь без тебя?

***

За все в этой жизни приходится платить. Вадик давно знал эту азбучную истину, но теперь она подтвердилась буквально.

Как бы ни хотелось ему, чтобы отец до конца жизни пропадал на учениях — тот все равно вернулся домой. А вернувшись, узнал о 'выступлении' жены на девичнике.

Знал об этом и Вадик — слухи в гарнизоне распространялись быстро. В школе над ним подтрунивали: мамаша-то у тебя, братец, чокнутая! Сами вы чокнутые, отвечал Вадим, и приходил домой в синяках.

Но что синяки? Они были получены в честных боях, а потому морально нисколько не давили. На удары Вадим отвечал ударами, отстаивая честь матери. Обиды на пацанов не держал. Жалел их: что те могли знать о настоящей материнской любви?

Ад ждал его не в школе, не на улице. Ад был дома.

Узнав о выходке жены, отец будто с цепи сорвался. Вадим догадывался, почему — уж кто лучше отца мог знать, как алкоголь влияет на маму? И можно не сомневаться — пользовался своим знанием на полную катушку. Вечерние посиделки родителей за бутылочкой нынче приобрели для Вадима совсем другой смысл.

Время шло, а отец злился, кажется, с каждым днем все сильнее. То ли сплетники не оставляли в покое, тыча в него пальцами, то ли сам себя накручивал подозрениями. Вслух тему не поднимал, зато третировал домашних с многократно возросшей агрессией.

Тяжелее всего было видеть, как отец все чаще наливает маме рюмку водки на ночь. При этом приговаривает: мол, полезно для хорошего сна.

Но Вадим-то теперь отлично знал, для какого 'хорошего сна' тот это делал. Знал, бесился, ненавидел все сильнее, но оградить маму от отцовских притязаний не мог.

Слыша чужой мамин смех за стеной, ее сладкие стоны, он едва сдерживал себя. Ревность душила днем и ночью, отравляя жизнь. Каждую минуточку таких ночей на месте отца Вадим представлял себя. Душа кричала: 'Не смей, гад, она моя, моя!!!' Чтобы не убить более удачливого соперника, представлял, будто не отца ласкает мама, а сына. Не отцу, а Вадиму дарит отзывчивое свое тело. Доводил себя шаловливыми ручонками до полного исступления — только бы не выдать отцу тайное свое, сокровенное знание.

Вскоре Черкасовы переехали в другой гарнизон, неподалеку от Челябинска. То ли так замечательно все совпало, то ли отец сам напросился на перевод, не в силах вынести косые взгляды друзей и тем более недругов. Так или иначе, а переезд вся семья приняла с нескрываемым вздохом облегчения.

Здесь дружеских отношений с сослуживцами отец не заводил. Маму держал в ежовых рукавицах: той теперь позволялось выходить из дому разве что в магазин, или на склад за пайком. Даже в школу на родительские собрания ходил сам: чтоб мама ненароком ни с кем там не сдружилась.

Переживала ли мама из-за домашнего ареста — Вадик не знал. Она не говорила об этом. Не любила жаловаться на отца. Разве только взгляд кинет в сторону сына: мол, ты ведь меня понимаешь, ты же со мной, сынок? Вадик был с ней. Понимал, все понимал! Жалел. Но показать чувства мог не раньше, чем за отцом захлопнется дверь.

Возросшая озверелость отца сблизила их с мамой еще больше — если только могло быть что-то большее, чем их любовь. Мама стала еще нежнее и ласковее. И как будто беззащитнее — по крайней мере Вадиму нравилось так думать. Раз она беззащитна — долг защищать ее ложится на него. И он защищал. Но не от того, от кого ее нужно было защитить — против отца он переть не мог: куда самокату против танка?

Зато он мог защитить маму от мира. Мир — злой и жестокий. Миром для нее должен стать сын: любящий, заботливый, нежный. Вадим теперь ласкался к ней открыто. Мама отвечала едва ли не со слезами благодарности. Вроде и улыбалась, а глаза грустные-грустные, будто вот-вот расплачется от благодарности.

Он прижимал ее к чуточку возмужавшей груди — спасибо отцу за бесконечные 'упал-отжался' — и гладил, гладил едва подрагивающую под его ладонями мамину спину. А та дышала ему в шею горячо-горячо — Вадим уже в тринадцать был почти на голову выше мамы. Потом в благодарность за сочувствие она целовала его в губы. Он задыхался от счастья, и ждал, ждал: когда же отец снова уедет на учения?

Ждал. И тогда, мечтал он, и тогда…

Не находил приличных слов, чтобы даже самому себе описать то, что произойдет, когда они с мамой останутся вдвоем. Вадим знал, как это называется, но все существующие определения были грязными и отвратительными, а потому никоим образом не подходили ни к его мамочке, ни к тому, чем они стали бы заниматься в отсутствие отца.

Он мечтал так сладко. Так сильно хотел, чтобы уехал отец, чтоб оставил их с мамой вдвоем хоть на несколько дней, что судьба одарила их с мамой щедрой милостью, отправив отца в командировку за новобранцами.

Ах, как летел Вадик из школы! Ах, как билось его сердечко в ожидании встречи с мамой. Ведь так много времени прошло уже с той памятной, восхитительной ночи, так давно это было. Вадик уже забыл, что сам-то, в отличие от мамы, оказался тогда не на высоте, не сумев доставить ей ответное удовольствие. Но уж теперь-то, сегодня, он сумеет! Он все сделает, как надо. И мамочка поймет, что он у нее самый лучший, самый замечательный. Что не нужен ей больше отец, ведь теперь у нее есть сын — взрослый сын, настоящий мужчина.

Но командировка отца прошла даром. Рассыпались прахом мечты.

Ничего не случилось. Ровным счетом ничего, если не считать обычных игр в красоту.

Только хуже стало, чем раньше. Вадик опять оконфузился. На сей раз конфуз имел трагические для него последствия.

Наигравшись вволю, помассировав друг друга от пояса и выше, они отправились в ванную. По обыкновению, сначала мама смывала остатки сметаны с Вадика. Пока мыла грудь и спину, его 'краник' заметно вспух. Она привычно улыбнулась, назвав сына 'почти взрослым', и продолжила гигиеническую процедуру. Едва взяла в руки 'краник', чтобы промыть его как можно тщательнее, как тот из просто вспухшего превратился в… в очень даже взрослый 'кран'. Не успела она отдернуть руку, как 'кран' протек, оставив в ее ладони скользкий мутный след.