Чтение онлайн

Бабушки одержимы школой и настаивают, чтобы Марина приводила домой друзей. Им не понять.

– Вообще-то, – говорит она, – мы почти незнакомы. Он просто…

– Ждет автобус? – Судя по лицу, Жужи готова угостить его сигаретой. – Нет!

– Ничего страшного, – убеждает ее Марина. Гай утирает лицо рукавом.

– Вовсе нет, – говорит Жужи. – Не будь глупой. Мы не позволяем школьному мальчику уйти. Ужасно. Он голодный. Он…

– Нет, правда, я, мы…

Жужи берет Гая Вайни под руку.

– Друг Маринаки, – выдыхает она, словно произносит название редкого драгоценного элемента.

– Он мне не…

– Ш-ш! Молодой человек, я веду вас в дом.

Марина втискивается следом в крошечный лифт. Гай вдыхает натопленный воздух, и она живо представляет себе обмен газов в его альвеолах: кислород Фаркашей входит внутрь, микробы выходят наружу. Он поставит их жизнь под угрозу, а виновата в этом Марина, она – точка, на которой замкнуты все концы, как в петле ДНК. Гай даже не высокий и совсем не похож на киногероя. Он отвечает на вопросы, перекрикивая скрип шестеренок, а Марина глядит на его красное ухо и думает обо всем, что он увидит в квартире: часы-тарелка из Триеста, венгерская вышивка, глазурованные сковородники, стопка журналов «Роялти», куча словарей и шкаф-холодильник на ножках. Тут не до вежливости – обстоятельства чрезвычайные.

– Я… – встревает она. Лифт останавливается. Что, если упасть в обморок? – Вообще-то…

Гай открывает решетку. Марина медлит, прижав руку к ореховой облицовке. Жужи напирает сзади.

– Скорее, молодой человек, – говорит она. – Мы едим торт.

Момент упущен. Они входят в квартиру, и все, повернувшись, улыбаются сначала Гаю, потом Марине, как будто…

О боже, они ведь не думают, что…

Жужи усаживает его на диван и приносит огромный кусок торта, зачем-то называя его «пирогом для бойфренда», и кофе, от которого Гай нервно отказывается, и все так взволнованно ловят каждое его слово, так жадно ищут признаки любви на Маринином лице, что это невыносимо. Гая отпустят не раньше, чем сотня ее родственников задаст ему все вопросы. Марина ерзает, краснеет, начинает потеть, а он ловит ее взгляд – этот младенец, пятиклашка, губитель – и улыбается.

На следующий день, в канун Нового года, они прибираются после завтрака. Места на кухне мало, всего для двух человек: нужна осторожная хореография. Марина, бедняжка, не может пройти мимо двери, не посадив синяк. И что, думает Лора, приключилось на этот раз? Не поэтому ли с ней стало так сложно?

Беда в том, что Марина может истекать кровью, но никогда в этом не признается. Хотя на ее лице отражаются все эмоции, гордость запрещает ими делиться. Она с детства такая – не признает ни боль, ни обиду, ни даже невежество, будто считает, что это ее бесчестит. Все равно что воспитывать маленького Габсбурга, рассеянно думает Лора.

– Милая, – говорит она, когда Марина второй раз за утро задевает бедром плиту, – у тебя правда все хорошо? В чем дело?

– Ни в чем, – с оскорбленным видом отвечает Марина.

Для подростка ненормально быть такой замкнутой. Неужели жизнь среди самых чопорных в мире пенсионерок заставила ее повзрослеть раньше времени? Или здесь замешан тот вульгарный мальчик, с которым Марина вчера была до того сдержанной и сердитой, что любая мысль (боже правый!) о романтических чувствах должна была запнуться и умереть? Или во всем виновата эта проклятая школа, где царят мелочность, самодовольство и скупердяйство? Лора постоянно ловит себя на ненависти к Кум-Эбби, а потом вспоминает, что это был выбор Марины, ее пламенная мечта. Если девочка ошиблась, то ни за что не признается.

– Но…

Они смотрят друг на друга поверх ящика с ножами. Матерям положено знать, что творится на душе у детей, но Лора не такова. Больше всего на свете она боится, что не сумеет понять, когда дочери понадобится ее помощь. «Если бы она поговорила со мной… – скажет Лора позднее. – Если бы я только знала».

Марина совсем не думает о Гае Вайни – ей это часто приходит в голову. Близится зимний триместр; она поступила в Кум-Эбби всего четыре месяца назад и уже чувствует себя измотанной, больной и побежденной. Она идет в Чешский центр на «Доктора Живаго», потом на детский предновогодний утренник у миссис Добош – с лимонадом, кофе и настоящим цыганом-скрипачом, на которого неловко смотреть, – а сама даже притвориться не может, что осталась довольна. Ее почти семнадцатилетний лоб избороздили морщины. Она который день не может решить, какая одежда защитит ее от небывалого холода и сколько взять с собой фотографий. Все равно что на войну собираться. Вещи, прежде такие простые, обретают особенное значение. Безопасность семьи зависит от того, найдет ли Марина счастливый шарф; ее собственное будущее – от перьевой ручки, которая поможет поступить в Кембридж.

Кембридж. От одной мысли о нем у Марины перехватывает дыхание. Она хочет, должна попасть в Кембридж. Она в него влюблена, она без него никто. Теперь нельзя отвлекаться.

Поэтому никакие пятиклашки ее не волнуют. В Кум-Эбби Гай и смотреть на нее не станет. К тому же ее сердце принадлежит другому.

Школа, впрочем, заинтересована в том, чтобы ученики общались между собой. «Реестр» – украшенный гербом буклет – содержит все их адреса и телефоны. Марина не находит там Гая, но время от времени, перечитывая адрес Саймона Флауэрса, видит себя как бы чужими глазами: Фаркаш, Марина; Лондон, Пембридж-роуд, Запад, 2, Вестминстер-корт, квартира № 2, и телефон – 01 229 8753. Открытое приглашение.

На что похоже безумие? Можно ли незаметно спятить в автобусе, возвращаясь из магазина на Оксфорд-стрит, где ты покупала нафталиновые шарики? И нормально ли, закрывшись в туалете универмага, разрыдаться из-за рекламных щитов или мыслей о голодающих в дальних странах? Кто-нибудь должен знать.

Лора и рада кому-то довериться, но половина ее подруг перешла на темную сторону – Бейсингсток, Бедфорд, Донкастер, Сент-Олбанс, – а уцелевшие в Лондоне слишком нормальны, слишком замужни. У них есть собственные спальни, собственные дома; они окружены обожанием своих неряшливых вундеркиндов или ведут бесплодную, но сексуально насыщенную жизнь в мире моды и красоты. Разве их спросишь, не думают ли они, стоя на платформе метро, о том, чтобы прыгнуть на рельсы? Нет, это не депрессия: Лора не сидит в кататоническом ступоре дни напролет, у нее на такое нет времени. Да и кто дал ей право страдать? Ее жизнь в сравнении с жизнью не только голодающих детей Эфиопии, но даже мужниной родни легка и беззаботна; просто, когда Марины нет рядом, защитный слой понемногу отпадает.

Когда это началось – в день отъезда или в его преддверии? Так или иначе, Лора одна виновата. Нужно было остановить дочь. Испытание на материнство она провалила.

А может, думает Лора после очередного строгого самовнушения, женщине в ее возрасте естественно так себя чувствовать? Как это выяснить – непонятно. О таких, как она – без мужа, в разлуке с детьми, – не пишут в журналах. Когда в метро или на работе Лора натыкается на рекламу микроволновок, вяленых томатов, гранитных столешниц, шерохования мебели, гиацинтов, – ее душа возвышается. (Шепотом: на выставках немецкого экспрессионизма ничего подобного не происходит.) Она хочет объяснить всему миру, что можно быть в меру умной (да, постыдно невежественной и необразованной, но когда-то имевшей голову на плечах) и при этом мечтать о внесезонных пуховых одеялах, которых у нее никогда не будет.

А раз она неглупа, то почему у Мици Саджен есть всё: бытовая техника, карьера, Алистер Саджен, – а у нее ничего? Если бы Лора уделяла больше внимания гигиене и урокам живописи, Алистер был бы сейчас с ней? «Женщины твоего возраста, – день за днем напоминает она себе, – обычно не делят квартиру в полуподвале с двумя вдовами, двумя девственницами и морем цветочных горшков. За ужином никто не упрекает их в замкнутости. У них есть подруги. Даже любовники. Стоит ли удивляться, что за тринадцать лет такой жизни ты слегка приуныла?»