Чтение онлайн

Он вытащил свою жуткую «Яву», закурил. Поймав мой недовольный взгляд, сообщил:

– Все равно буду их курить. Я патриот своей страны.

– А я патриот своего здоровья, – буркнул я.

Семен хмыкнул.

– Вот однажды позвал меня в гости знакомый иностранец, – начал он.

– Давно дело было? – непроизвольно подстраиваясь под стиль, спросил я.

– Не очень, в прошлом году. А позвал затем, чтобы научиться пить по-русски. Жил он в «Пенте». Прихватил я одну случайную подружку и ее братца – тот только что с зоны вернулся, некуда было податься, и пошли мы.

Я представил себе эту компанию и покачал головой:

– И вас впустили?

– Да.

– Воспользовался магией?

– Нет, зарубежный друг воспользовался деньгами. Водки и закуски он припас хорошо, стали мы пить тридцатого апреля, а закончили второго мая. Горничных не впускали, телевизор не выключали.

Глядя на Семена, в мятой клетчатой рубашке отечественного производства, затертых турецких джинсах и растоптанных чешских сандалиях, можно было без труда вообразить его пьющим розливное пиво из трехлитровой банки. А вот в «Пенте» он представлялся с трудом.

– Изверги, – с чувством сказал я.

– Нет, почему? Товарищу очень понравилось. Он сказал, что понял, в чем заключается настоящее русское пьянство.

– И в чем же?

– Это когда просыпаешься утром, и все вокруг серое. Небо серое, солнце серое, город серый, люди серые, мысли серые. И единственный выход – снова выпить. Тогда легче. Тогда возвращаются краски.

– Интересный попался иностранец.

– Не говори!

Семен снова наполнил стаканы, теперь – чуть поменьше. Подумал и вдруг налил их до краев.

– Давай выпьем, старик. Выпьем за то, чтобы нам не обязательно приходилось пить, чтобы увидеть небо голубым, солнце – желтым, город – цветным. Давай за это. Мы с тобой ходим в сумрак и видим, что мир с изнанки не такой, как кажется остальным. Но ведь, наверное, есть не только эта изнанка. За яркие краски!

В полном обалдении я выпил полстакана.

– Не сачкуй, пацан, – прежним тоном сказал Семен.

Я допил. Заел горстью хрустящей кисло-сладкой капусты. Спросил:

– Семен, почему ты так себя ведешь? Зачем тебе этот эпатаж, этот имидж?

– Слова больно умные, не пойму.

– Все-таки?

– Так легче, Антошка. Каждый как может бережется. Я – так.

– Что мне делать, Семен? – спросил я. Без всяких объяснений.

– Делай то, что должен.

– А если я не хочу делать то, что должен? Если наша светлая-пресветлая правда, наше честное дозорное слово и наши замечательные благие намерения встают поперек горла?

– Ты одно пойми, Антон. – Маг захрустел огурчиком. – Давно бы пора тебе понять, но засиделся ты у своих железяк. Наша правда, какая бы большая и Светлая она ни была, состоит из множества маленьких правдочек. И пусть у Гесера сто пядей во лбу и опыт такой, что, не дай Бог, приснится. Но вдобавок у него еще магически залеченный геморрой, эдипов комплекс и привычка перелицовывать старые удачные схемы на новый лад. Это все к примеру, я его тараканов не ловил, начальство все-таки.

Он достал новую сигарету, и на этот раз я не рискнул возражать.

– Антон, дело ведь в чем. Ты парень молодой, пришел в Дозор и обрадовался. Наконец-то весь мир поделился на черное и белое! Сбылась мечта человечества, стало ясно, кто хороший, а кто плохой. Так вот, пойми. Не так это. Не так. Когда-то мы все были едины. И Темные, и Светлые. Сидели у костров в пещере, глядели сквозь сумрак, на каком пастбище поближе мамонт пасется, с песнями и плясками искры из пальцев пускали, а файерболами чужие племена поджаривали. И было, для полной наглядности примера, два брата – Иных. Тот, что первым в сумрак вошел, может быть, он тогда сытый был, а может быть, полюбил в первый раз. А второй – наоборот. Живот болел от зеленого бамбука, женщина отвергла под предлогом головной боли и усталости от скобления шкур. Так и пошло. Один на мамонта наведет и доволен. Другой кусок от хобота требует и дочку вождя в придачу. Так и разделились мы на Темных и Светлых, на добрых и злых. Азбука, да? Мы так маленьких детишек-Иных учим. Только кто тебе сказал, старина, что все это остановилось?

Семен резко, так, что хрустнуло кресло, подался ко мне:

– Было оно, есть и будет. Всегда, Антошка. Конца-то нет. Сейчас мы того, кто сорвется и пойдет сквозь толпу, добро без разрешения творя, развоплощаем. В сумрак его, нарушителя равновесия, психопата и истерика, в сумрак. А что завтра будет? Через сто лет, через тысячу? Кто заглянет? Ты, я, Гесер?

– Так что тогда?

– Есть твоя правда, Антон? Скажи, есть? Ты в ней уверен? Тогда в нее и верь, а не в мою, не в Гесера. Верь и борись. Если духа хватит. Если сердце не ёкнет. Темная свобода, она ведь не тем плоха, что свобода от других. Это, опять же, для детей объяснение. Темная свобода – в первую очередь от себя свобода, от своей совести и души. Почувствуешь, что ничего в груди не болит, – тогда кричи караул. Правда, поздно уже будет.

Он замолчал, полез в пакет, извлек еще одну бутылку водки. Вздохнул:

– Вторая. Ведь не напьемся мы, чувствую. Не получится. А насчет Ольги и ее слов…

Как он ухитряется все и всегда слышать?

– Она не тому завидует, что ею несделанное может Светлана совершить. Не тому, что у Светки впереди все, а у Ольги, если уж откровенно, позади. Она завидует, что ты есть рядом и хотел бы любимую остановить. Пусть даже и не можешь ничего сделать. Гесер мог, но не хотел. Ты не можешь, но хочешь. В итоге, может быть, и нет никакой разницы. А что-то все равно цепляет. Душу рвет, сколько бы ей лет ни было.

– Ты знаешь, к чему готовят Светлану?

– Да. – Семен расплескал по стаканам водку.

– К чему?

– Я не могу ответить. Я подписку дал. Что мог – сказал.

– Семен…

– Говорю же – подписку дал. Снять рубашку, чтобы знак карающего огня на спине увидел? Ляпну чего – сгорю вместе с этим креслицем, пепел в сигаретную пачку уместится. Так что прости, Антон. Не пытай.

– Спасибо, – сказал я. – Давай выпьем. Вдруг получится напиться? Мне надо.

– Вижу, – согласился Семен. – Приступаем.

Проснулся я очень рано. Тишина стояла, живая дачная тишина, с шорохом ветерка, к утру наконец-то прохладного. Только меня это не радовало. Постель была мокрая от пота, а голова раскалывалась. На соседней кровати – нам отвели комнату на троих – монотонно похрапывал Семен. Прямо на полу, завернувшись в одеяло, спал Толик: от предложенного гамака он отказался, сказав, что разболелась травмированная при какой-то заварушке в семьдесят шестом году спина и ему лучше поспать на жестком.