Чтение онлайн

Их шантажировали, грозили расстрелять. Но изменники, не отважившись на расправу, лишь отобрали деньги, личные вещи и отпустили.

… Далекие, трудные годы. Они сроднили нас, добровольцев, сражавшихся в Испании. Мы сохранили нашу дружбу на всю жизнь.

После Испании многие из нас поступили в Академию имени М. В. Фрунзе. Учились, работали. А по выходным дням встречались на квартире у Мити Цюрупы. Было у нас и еще одно любимое место, где, собравшись мужской компанией, вспоминали о делах минувших дней, – маленькая комнатка Мити Погодина в академическом общежитии. Но однажды традиция была нарушена. В наше «мужское святилище» Митя Цюрупа пришел с белокурой девушкой. Мы растерялись, а Митя застенчиво сказал: «Женюсь, братцы! Знакомьтесь, Валя». Через год у Мити с Валей родился сын. В честь деда назвали Александром.

По окончании академии каждый из нас получил назначение. Митя Цюрупа был отправлен в общевойсковой штаб, Коля Гурьев – в артиллерийскую часть, Ваня Татаринов – в стрелковую дивизию, Митя Погодин – в танковую часть, а я – в кавалерийскую дивизию, из которой осенью 1936 года ушел добровольцем в Испанию.

Это было перед самым началом Отечественной войны. Она застала многих из нас на передовых позициях. Бывшим добровольцам пришлось принять первый бой с фашистами теперь уже на родной земле. С Колей Гурьевым и Митей Погодиным мы встретились в 1943 году на Курской дуге. Времени было мало. Говорили накоротке:

– Как дела?

– Нормально.

– Как служба?

– Бьем фрица за Родину!

А кто-то прибавил:

– И за Испанию.

Не всем довелось дожить до победы. Митя Цюрупа, Ваня Татаринов, Митя Погодин, Поль Арман пали смертью храбрых, выполнив свой священный долг перед Родиной.

Коля Гурьев по болезни ушел в запас. Живет в Москве, работает в Советском Комитете ветеранов войны.

…1945 год, 9 мая. Окончилась война. Великая радость для всех прогрессивных людей мира. Мы победили!

Сразу после войны я приехал в Москву, где был зачислен слушателем академии Генерального штаба, и в этот же вечер позвонил по телефону, который помнил еще с довоенного времени.

В трубке щелкнуло, потом приятный голос спросил:.

– Кто со мной говорит?

– Родимцев Александр Ильич.

– Ты жив, Саша?!

– Жив, если звоню…

Мы встретились, долго молчали. Раньше нас всегда было трое – Митя, Валя и я. Теперь двое. «Крепись, Валюша, Митя прожил честную жизнь… Он отдал ее для того, чтобы ты и твой Саша, и миллионы таких же, как мы, жили счастливо», – сказал я ей.

Сейчас Валентина Ивановна живет все там же, в том же доме. Работает в Комитете ветеранов войны.

Вернулась на Родину и наша помощница Мария Александровна Фортус. Та самая Мария, которую в Испании мы называли Хулитой. Мария Фортус оставалась на боевом посту в годы Великой Отечественной войны. Она была начальником разведки в партизанском отряде Медведева, ходила на задание вместе с прославленным разведчиком Героем Советского Союза Николаем Кузнецовым. Многие смотрели фильм «Альба Регия». Но мало кто знает, что операцию «Альба Регия» организовала Мария Александровна, офицер разведки.

Мы сейчас часто встречаемся с Марией в ее московской квартире на улице Горького. Годы не состарили ее. Она по-прежнему такая же жизнерадостная, энергичная и веселая. Мария Александровна ведет большую общественную работу как член правлений обществ «СССР – Франция» и «СССР – Венгрия». По вечерам в окнах ее квартиры долго не гаснет свет. В эти часы она работает над двумя книгами – о французском Сопротивлении и о разведчике Кузнецове. Я верю в ее трудолюбие и настойчивость – она напишет эти книги.

В июле 1966 года на торжественном вечере общественности столицы по случаю 30-летия со дня начала войны в Испании я свиделся со своими испанскими друзьями. За несколько минут до начала вечера я прошел за кулисы Центрального дома кино и растерялся от неожиданности: навстречу мне шел Энрике Листер.

– О, Павлито, – и Энрике заключил меня в свои объятия.

– Откуда ты, дружище? – спросил я.

– После расскажу.

И не успели мы как следует наглядеться друг на друга, как кто-то положил мне руку на плечо. Поворачиваюсь и глазам своим не верю: ну, конечно же, это Альварес Сантьяго. Тут уж я совсем растерялся.

– Я читал в газетах, что франкисты бросили тебя в застенок. Как же тебе удалось освободиться?

– Было дело, – хитро улыбнулся Альварес.

Но тут дали звонок, и начался торжественный вечер.

С Листером и Сантьяго мы встретились снова только через неделю. И впервые за тридцатилетнее наше знакомство это была мирная встреча.

Вот сидит веселый, с озорными искорками в глазах Энрике Листер, рядом с ним его жена Кармен, двое сыновей – Энрике и Педро. Я вглядываюсь в их лица, и хочется мне сказать парнишкам: «Не забывайте, ребята, истории, помните, как боролись за свободную Испанию ваш отец и его товарищи».

– Хотите, я спою, – вдруг предлагает Педро.

– Давай, давай, сынок, не робей.

И Педро поет испанскую песню. Чистый, звонкий голосок уносит нас на раскаленное плато Гвадаррамы, в разрушенные кварталы Мадрида. То веселая, то грустная мелодия песни. И я слышу, как Листер тихо подпевает сыну. Успех Педро обеспечен, все мы от души аплодируем парнишке.

– Павлито, – окликает меня Альварес. – Я тебе обещал рассказать, как мне удалось бежать из застенка.

– Да, да. Я так переживал и волновался за тебя, Альварес, когда прочитал в газете о твоем аресте.

– Помог случай. Но все по порядку. Схватили меня, когда я был в Испании на нелегальном положении. Франкистские сыщики выследили мою конспиративную квартиру, и… я оказался в одиночной камере тюрьмы Карабанчель. Толстые, мрачные, звуконепроницаемые стены, холодный цементный, весь в ржавых подтеках потолок. Деревянный полуразвалившийся топчан. Единственная связь с миром – узкое оконце. Впрочем, и оконцем его не назовешь, просто щель. Кроме лоскутка голубого неба, в него ничего не увидишь. На прогулки выводили меня редко и нерегулярно» А когда я оказывался на улице, во дворе почти никого не было. Все мои попытки наладить связь с другими политзаключенными успеха не имели.