Под псевдонимом «Мимоза»
Шрифт:
В тот вечер Мимоза долго не могла заснуть, пытаясь утихомирить собственные фантазии о Вадиме, непрестанно лезшие в голову. Ведь о нем Ивлева знала совсем немного, могла лишь догадки строить о его многослойной жизни, почти невероятной: явной — преуспевающего мульти-миллионера, и тайной — глубинной. Хотя Корф, судя по всему, и неверующий, — думала она, — но ведь сущий бессребреник! Кто бы из моих знакомых мог сейчас поверить, что человек, сосредоточивший по воле случая в своих руках грандиозные богатства, рискует жизнью. И ради чего? Чтобы сохранить их не для себя, а для Родины. А ведь для многих — это давно понятие абстрактное, увы! Да, воспитание у Вадима — в духе военного патриотизма, а гены все же — истинно православные, не иначе. Ведь и соблазны графа, безусловно, преследовали, и немалые: богат, утончен, образован, да и красив-то был, как Адонис…Но что-то кроется в нем самом такое странное, какая-то тайна биографии? Почему один остался? А вдруг все-таки, — и поймав себя на сей крамольной мысли, Маша ужаснулась самой себе: нет, не-воз-можно! Он — не такой, он не может быть содомитом, это я, мерзкая, смею такое подозревать…Прости меня, Господи!
Недавно граф дал Маше возможность повидаться с родителями. Вот и сейчас вспомнила она их венский дом, разговор с отцом о записках Нилова.
— Знаешь, папа, там столько всего страшного и странного.
— Например? — спросил Силантий Семенович с любопытством.
— Вот в 24-м году в Париже Конрад Федорович попал в масонский храм на рю Пюто. Там распевали «сатанинский акафист», — представляешь? — с заклинанием «О, сатана. Брат людей!»
— Меня-то, Мими, сие не удивляет ничуть. Ведь всей гнусной политикой в мире рулит маленькая кучка, но именно через «вольных каменщиков» всевозможного толка. Вот ты сама говорила, — помнишь, еще в 88-м, как в вашем же институте Янов выступал — иудей американский, он призывал к «точной стратегии», чтобы влиять на исторический выбор России — ни больше и ни меньше!
— Да, папа, ведь этот Янов у президента в советниках ходит, и вообще. Ну почему «они» за Россию решать должны, а?
— Да потому, что в верхах у нас — предатели да недоумки. А больше всего «они» боятся знаешь чего? Чтобы, не дай Бог, у русских самосознание не проснулось — это для них всего страшнее! А бояться-то им пока нечего, у патриотов-то, увы, — «кишка тонка», ведь возрождать Россию сверху некому! Мало нас, да мы и не «в тельняшках», — и старый дипломат горько усмехнулся и со вздохом добавил:
— А почему у нас мерзавцы правят бал, знаешь? Так после смерти Сталина сложилось, что наверху оказались те, кому наш народ — вовсе не свой! — кого из-под земли наверх вынесло.
— Именно так, папа! И Конрад Федорович мне говорил: под чередой внешних событий течет река истории подземной. А ее воды направляются иудейским ядром через масонов и парамасонов — вот об этом простые смертные не подозревают. И что самое поразительное — иудеи, живущие в разных странах, везде подчиняются своей кагальной власти, куда бы она свои щупальца ни протянула, — причем подчиняются беспрекословно!
— Ты хочешь сказать, дочь, что наши «верхи» тоже формируются кагалом?!
— А ты, папа, сомневаешься до сих пор?! Чему, однако, удивляться-то, ведь роль этого кагала в истории России остается за «семью печатями». Попробуй-ка разберись, откуда кланы финансистов да олигархов у нас берутся?
— Да уж, Мими, про это в газетах не напишут.
Когда утром Маша вошла в кабинет, Корф поднялся ей навстречу со словами:
— Кажется, я нашел выход, Мари, — можешь вернуться в Москву!
— А как же вы, шеф?
Заметив смущение преданной соратницы, граф пояснил:
— Сие решение, Мари, я кровью сердца выстрадал! А за тебя Зина нам послужит — она к тому готова. Но твое место — там, да и мое тоже. Гм, но мне-то самому никак нельзя, а тебя могу отпустить, но при одном условии: ты остаешься Эрикой Кирхов!
— Ну как же так? Я не выдержу, Вадим Ильич!
— Но раз уж мы филиал открыли, то надо тебе хотя бы периодически там появляться, ну хоть раз в две недели, понятно?
— Не совсем. Я что же, не буду жить в Москве, а только прилетать?
— Не прилетать, а приезжать — жить устроишься в провинции, да так, чтоб никто из сотрудников «Лайерс» не знал, где ты постоянно обитаешь… Трофим тебя подстрахует, а уж в какую глушь податься — решай сама, лишь бы подальше от любопытных глаз!
Добираться пришлось ночным автобусом. Когда забрезжил рассвет, Мими прильнула к окну: вот промелькнул знакомый поворот, вот зеркалом блеснуло озеро за высокими соснами. А вдоль дороги — все те же избы. Но нет, не совсем те: во многих из них — окна заколоченные, заборы поваленные, кучи мусора кругом. «Мерзость запустения» воцарилась здесь отнюдь не вчера… И вдруг при самом въезде в Лопатинск взгляд Маши остановился на почти выцветшем плакате, давно знакомом: три солдата с развеселыми лицами стоят в обнимку, а внизу надпись — «Слава победителям!»
«Боже мой, сколько же лет он провисел здесь — четверть века, не меньше, а может, и более?! И убрать-то его никому и в голову не придет: всем плевать! А ведь это — ухмылка дьявола над бывшими фронтовиками да и над всеми, кто вокруг живет. Тоже мне, “победители“ на фоне чумы!» — при этой мысли сердце Мимозы больно заныло.
Лопатинские леса были знакомы ей с детства — туда приезжала она на каникулы к тете Клаве, которая в сей миг приняла нежданную гостью с огромной радостью:
— Машенька, родная! Да ты как иностранка какая — ни за что бы тебя на улице не узнала б!
— Да я таковая и есть — с мужем долго за границей была, а теперь вот в Африку его направили: условия там полувоенные, жара дикая. Ну мы и решили, что мне здесь лучше побыть. Ведь и в Москве сейчас такое творится — сама знаешь, тетя Клава!
— О, еще как наслышана. Гм… но у нас — тоже не сахар. Правда, у всех — огороды свои, ну а мне-то вообще грех жаловаться: пациенты мои помогают, кто чем может. Так что не тужи, проживем как-нибудь. Если подольше останешься, я тебя и на работу в пединститут устрою, благо ректор— приятель мой. Только толку-то, ведь денег-то нигде не платят!
— Ах, тетя Клава, об этом не беспокойся! У меня этого добра, благодаря мужу, хватает. Об одном лишь тебя прошу: никому обо мне ни слова лишнего — приехала, мол, племянница погостить.
— Конечно, милая, я ведь не любопытна: что сможешь, сама потом и расскажешь. А для меня-то — чем дольше останешься, тем лучше, — и старушка прослезилась.
Клавдия Васильевна происходила из семьи земских врачей, и дед, и отец ее были когда-то известными в городе людьми. Да и сама она до сих пор возглавляла местную больницу. Так что Маше остаться в Лопатинске незамеченной было совершенно невозможно. И она решила свободно общаться с окружающим миром, взяв на себя домашние хлопоты: ходила на базар, по магазинам, где, правда, кроме хлеба, халвы да банок со шпротами ничего и не было. Но в центре обнаружила столовую, где пекли потрясающие пироги с грибами. Сходила в лес вместе с соседками: несмотря на сильное похолодание, там еще попадались чернушки и грузди. Отвыкшая от родной земли, вновь ощутила благодать русской природы. Успела приодеться по-местному, нацепив на себя черно-плюшевую кацавейку, а главное — навострилась произносить глубокое «о» — заокала, как и все кругом. И за три недели лопатинской жизни ей удалось обрести внутреннее спокойствие, несмотря на ежедневно устрашающий телевизор…