Подари себе рай (Действо 3)

Олесь Бенюх

ПОДАРИ СЕБЕ РАЙ

ДЕЙСТВО ТРЕТЬЕ

И НИЦШЕ, И РАБЛЕ

– Ты плачешь?
– Иван в темноте коснулся пальцами щеки Сильвии и ощутил, что она влажная.
– В чем дело, милая?

Сильвия молчала, уткнувшись лицом в его грудь.

– Что стряслось?
– отстранившись от нее, Иван потянулся рукой к изголовью кровати, включил ночник. Сильвия отвернулась от света, вновь прильнула к нему. Кровать была широкая, она занимала три четверти небольшой спальни в маленькой уютной квартирке мисс Флорез в Гринвич-вилледже. "Человек проводит минимум треть всей своей жизни во сне, - смеясь, как-то сказала она Ивану.
– Надо быть врагом самому себе, чтобы не иметь разумеется, в пределах собственных возможностей - самое роскошное и просторное ложе".

– Ну-ну!
– Иван нежно повернул к себе ее лицо и стал целовать нос, губы, щеки.

– Да, - всхлипывая, вздрагивая всем телом, говорила она, - ты у-у-уезжа-ааешь домой, в Россию, навсегдааа.

– Откуда ты это взяла?
– в голосе Ивана прозвучала плохо скрытая тревожная неприязнь. О том, что его отзывают в Москву, пока знал лишь один посол. Сильвия села на постели, долго вытирала ставшим уже мокрым насквозь от слез тоненьким батистовым платочком лицо, а слезы все текли и текли, капали на грудь, на ноги.

– Я тебе никогда не рассказывала... не рассказывала... не хотела тебя тревожить, пугать... За эти два с лишним года меня то и дело терзали агенты ФБР.

– С какой стати?

– Даа, с какой стати... С очень простой.
– Она перестала плакать и вдруг ожесточилась, словно агенты ФБР терзали ее и сейчас, в эти минуты. Хотели, чтобы я шпионила за тобой, за каждым твоим шагом. Сколько раз грозили: "Не будешь исполнять то, что тебе говорят - депортируем в твою лягушачью метрополию". За тобой и за Сержем.

– Таак, интересно. Ну и?

– Вот тебе и ну и, - вздохнула она и закурила свою черную французскую сигарету.
– Ты помнишь, я частенько плакала. Ты спрашивал - в чем дело, я говорила - скучаю по Парижу. Помнишь?

– Помню, отлично помню.

– Так вот, это было всякий раз, когда они со мной проводили "беседы с устрашением". И, конечно, всякий раз я отвечала отказом.

Сильвия замолчала, раздавила в пепельнице едва начатую сигарету, встала. Накинув халат, подошла к миниатюрному настенному бару, налила чистого виски в два стакана. Один подала Ивану и он взял его, хотя пить ему не хотелось, из другого стала отпивать короткими глотками, пока не выпила все. Ее передернуло. Охнув и простонав что-то по-французски, она подошла к окошку, стала смотреть на медленно, нехотя просыпавшийся воскресный город. Наконец, заговорила сухим, отчужденным голосом:

– Вчера - помнишь, я торопилась после уроков на встречу якобы с подружкой, приехавшей из Клермона? Меня опять вызвали агенты ФБР. Ты слушаешь?

Иван кивнул, судорожно проглотил слюну. Еще бы он не слушал!

– "Через две недели ваш возлюбленный возвращается в Москву. И вы больше никогда его не увидите, - заявили они мне.
– Вы не слушали нас раньше, послушайте на этот раз, если вы хотите спасти свою любовь. Уговорите Ивана остаться здесь с вами. Достойную работу и безопасность и ему и вам мы гарантируем".

– А моей семье они это гарантируют?
– вырвалось у Ивана против его воли. Заломив руки, Сильвия надсадно зарыдала и рухнула на постель лицом вниз.

"Два с лишним года, - думал Иван, продолжая держать в руках стакан с виски и глядя на вздрагивавшие плечи и голову Сильвии.
– Целая жизнь. Два с лишним года - словно мгновение. Жизнь - мгновение! Чем, чем я могу утешить Сильвию? Что ей обещать? Она отдала всю себя, всю без остатка. Думаю, надеюсь, она была счастлива. Во всяком случае, она об этом не раз говорила. А я? Я был счастлив? Был, наверное. Но подсознательно, где-то там, далеко-далеко в мозговых извилинах пряталась никогда напрочь не исчезавшая мысль - все хорошо, все замечательно потому, что в тридевятом царстве-тридесятом государстве меня любят и ждут жена и сын. А Сильвия? Нет, она не просто скрашивала мое вынужденное одиночество. Она не была для меня девочкой на час, на день, месяц, год - временной период несущественен. Если она уйдет из моей жизни - часть меня умрет. Да, да - я обречен на полигамную любовь. Сильвия, какой же выход? Есть ли он? И если есть - кто, кто может его подсказать?... На Сильвию пытались давить - и не раз. И она не поддалась шантажу. Мне американцы тоже делали намеки, что я рискую, флиртуя с иностранкой. Но так и не пустили в ход угрозу доноса, надеялись до последнего на Сильвию. Невозвращенец, да еще такой как я - воспитатель, учитель, наставник - видимо, игра, с точки зрения ФБР, явно стоила свеч... Сильвия, любимая, мне так хорошо, так светло с тобой. Физическая близость, конечно, великолепна. Но она ничто, абсолютное ничто без близости духовной".

Однажды Сильвия удивила Ивана вопросом:

– Что ты думаешь о Ницше?

– О Фридрихе Ницше?
– он посмотрел на нее, пытаясь понять, что скрывается за столь неожиданным ходом ее мысли.
– Автор расистской теории об арийском сверхчеловеке-боге. Идеал - белокурая бестия. Обожатель мрачно-воинственного Вагнера.

– Я прослушала в Сорбонне курс современной философии, - с гримаской недовольства произнесла Сильвия.
– Все, что ты сейчас сказал - результат хитрой редактуры работ философа, извращения его идей, ловкой подтасовки фактов его жизни в нацистской пропаганде колченогого Геббельса. Да еще сестра Фридриха Элизабет, расистка, каких свет не видывал, постаралась в том же духе.

Иван вовсе не был настроен на серьезный разговор. Не знал он и о курсе философии, прослушанном Сильвией в одном из парижских университетов, носящих и поныне имя духовника Людовика IX. Потому и ответил набором ходульных клише. Еще в Москве он составил список авторов, с которыми ему следовало познакомиться не по рецензиям, писанным по рецептам Старой площади, а по оригиналам (или их качественным переводам). В разделе философов в этом списке Ницше был третьим - после Николая Бердяева (христианская эсхатология) и Владимира Соловьева (мировая душа). Сквозь книги великого немца "Рождение трагедии из духа музыки", "Так говорил Заратустра" и "Воля к власти" Иван продирался с величайшим трудом. Жажда познать смысл неизменно наталкивалась на недостаточное знание языка. Однако, его было довольно для понимания, пусть не во всех деталях, грандиозности гения Ницше.

– Хорошо, - Иван поудобнее расположился на диване двухместного купе, Сильвия сидела напротив него и смотрела в окно, комфортабельный поезд уносил их на Запад по просторам Вайоминга к Йеллоустонскому национальному парку.
– Хорошо, согласен - и про Геббельса, и про Элизабет верно ты все изложила. На самом деле я думаю Ницше - один из крупнейших, да наверное крупнейший философ двадцатого века. Двадцатого - ведь его последние работы были опубликованы, по-моему, в 1901 году. И хотя заключительные двенадцать лет жизни его разум был помрачён, он сумел оставить человечеству бесценное интеллектуальное наследство.

– Ты имеешь в виду "Философию жизни"?

– Разумеется. Конфликт между двумя основополагающими человеческими тенденциями, отраженными в противоборстве древнегреческих богов - бога солнца Аполлона и бога вина Диониса.

– Ясность и порядок с одной стороны и хмельной хаос с другой! смеясь, Сильвия хлопнула ладошками по столику и бутылки с минеральной водой звонко задребезжали, ударяясь друг о дружку.
– Кто из нас с тобой "дионисиец", а кто - "аполлонянин"?