Подкидыш
Шрифт:
— Ладно! Не серчай. Мне тоже кое-что обдумать надо. Пошли спать, пока не проснулись наши женщины. Не стоит им седины прибавлять. Особо на душу.
— Ты где сегодня ляжешь?
— На лежанку. К городской бабке. Пусть не знает, что я от нее к тебе улизнул. Из-за ноги не пускала. А мне кажется, дело было совсем в другом.
На следующий день вся семья проснулась от крика Варвары. Валентина Ивановна едва голову не разбила, свалившись с лежанки кувырком, и увидела разбитую, разграбленную теплицу, из какой украли не только огурцы и помидоры, но и картины Александра, самые последние, самые дорогие.
Александр стоял на крыльце бледный, какновый холст, натянутый в раме. Стешка сползла по косяку на крыльцо. Сколько трудов пропало, сколько средств потеряно! Варвара голосила во все горло, проклиная воров, желая им любойпогибели и самых страшных хворей.
— Кто это сделал? — спросил неведомо кого Сергей и ту г же услышал Валентину Ивановну:
— Такие, как ты! Твои друзья! Кто ж еще? Вы — бандюги проклятые, способны на такое! Кровопийцы! Нет вам места на земле среди людей!
Сережка огляделся вокруг. Его отчаяния и растерянности никто не увидел. Все бросились к теплице, а мальчишка, набросив куртку, уходил из дома…
Глава 6 КАПРИЗЫ СУДЬБЫ
Николай умолк. Но внутри все кипело от слез. Он мог смириться с прежними судимостями. Там был намек на его вину. Здесь сплошной оговор, подлог, пакость. Но в это не поверил никто, даже Борис, с каким жил под одной крышей, ел с одной ложки. Он знал о Николае все, но первый же оттолкнул его, презрел, не захотев выслушать.
«А может быть, это он устроил мне подлость с золотом? — мелькнула мысль. — Нет, нет! Зачем ему это!» — отвергал Николай чудовищный домысел, и тут же память подкидывала часы, проведенные в суде, лица мужиков из бригады. И слова Бориса Петровича:
«Кроме него некому такое утворить. Калягин дважды судился, но это его ничему не научило. Такие люди не могут жить без приключений. Короста преступника уже съела в нем все человеческое, что мы зовем достоинством и честью — ему недоступно. А потому прошу суд учесть мнение коллектива и очистить имя бригады от позорного клейма…»
— Нет! Я не виноват! — взвыл человек, вгрызаясь зубами в шконку, и почувствовал жуткую боль в затылке. Она жгутом стянула голову, пробила виски. Даже глазам стало тесно…
Николай не понял, что произошло… Он не знал, как оказался в психиатрической больнице, сколько времени здесь провел?
Просветление случилось внезапно. Он открыл глаза. Увидел голубое небо через толстую арматурную решетку, себя, связанного веревками, одетого в немыслимое рядно.
— Где я? — огляделся по сторонам, пытаясь вспомнить, что с ним произошло.
Память подкинула суд, зону и грубый окрик, глухую угрозу расправой.
«Зона? Но где шконки?» — оглядел себя, соседа, сидевшего на койке напротив, там, чуть дальше, еще мужики. В халатах, пижамах. И никаких шконок. Но что за люди? Где он?…
Мужик напротив оскалил мелкие гнилые зубы. Заблеял, закрутил глазами.
«Охренел, что ли?» — подумал Николай. Сосед, спустив штаны, стал подходить к Калягину, и тому показалось, что мужик, пользуясь беспомощностью, собирается обмочить его.
— Ты что, падла? Свихнулся? Я тебе, паскуда, все до корня откушу! — попытался вскочить на ноги, но не тут-то было.
Мужик остановился. Оглушительно закричал петухом. Опустив штаны до колен, повернулся к Николаю голым задом и пошел, виляя им, к остальным, забыв о Калягине.
«Псих какой-то!» — подумал Николай, вздохнув облегченно. И тут же приметил взъерошенного старика, семенящего к нему.
— Слушай, отец, развяжи меня! — обратился к нему Калягин.
— Вы, сударь, имеете честь говорить с князем Потемкиным! Вы в каком звании нынче? — обратился к Николаю.
— Ты, мать твою! Потемкин давно на том свете! Это ж всякий дурак знает! — возмутился Калягин, не понимая, растерявшись, сам-то он живой или его успели придавить могильной плитой мужики из бригады.
— Сударь! Я не слышу от вас ответа, достойного человека! Почему не отвечаете на мое приветствие? Иль ждете, когда холопы накажут вас, заставив вести себя прилично в присутствии почтенной особы? — выставил вперед всклокоченную бороденку.
— Иди в жопу! — цыкнул Николай, возмутившись не на шутку угрозе.
— Адольф Гитлер! Я приказываю вам выпороть сиятельного графа! Он счел наше общество недостойным и не ответил любезностью на мое приветствие! — заплевался Потемкин.
Из угла комнаты к Калягину с визгом подскочил тщедушный, вонючий мужичонка и стал тузить Николая сухонькими острыми кулачонками.
— Отвали, козел! Эй, ты, гнида облезлая! Встану, голову оторву! — заорал Николай и услышал, как кто-то открывает ключом двери. Калягин повернул голову, увидел двоих громадных мужиков. Это были санитары.
— Ну, что вы тут? Опять беситесь? Эй, Гитлер, отвали от новичка! Не то яйца вырву! — ухватили тщедушного мужика, взобравшегося верхом на Николая, отбросили его в угол, приказав:
— Ты проиграл войну! Слышь? Теперь — в плену! Молчи! Не то воткнем головой в унитаз и сдернем!
Гитлер полез на стену с воплями:
— Я всю Европу покорил!
— Эй, мужики! Развяжите! Отпустите меня! — заорал Николай.
— Заткнись! А то и тебе врежем! — услышал в ответ грубое.