Шрифт:
Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО
Подкожная зима
Я не стал бы писать о Елене Фанайловой по многим причинам. Одна из них в том, что мне никогда не удавалось написать чтолибо о поэзии вообще. Однако произошло так, что на ул. Гаванской, когда мы с Еленой Фанайловой следовали умственной прямой ранней осени, и сухой до судороги в горле тротуар не отставал от мысли его изгонявшей, у ног с дремотным хлопком разбился голубь. Вдребезги. На этом можно было закончить и войти в автобус, чтобы услышать сообщение о зиме, которая непременно настанет.
Предчувствие зимы не обязательно. Мы ничего не знаем о зиме летом. А то, что мы знаем лишь опыт других. Мы те же нескончшаемо становящиеся другими для себя, но только руки к себе не дотянутся. Ктото из прохожих зачарованно отряхнул со штанин капли крови. Поднявший голову увидел бы как легкое перо по спирали уходит к заливу. Судя по всему, пришла пора и птица перешла в горловину головокружительной тяги земли. Равновесие было нарушено магнитными возмущениями вод и огня. Но, вероятно, все могло произойти по иным причинам именно вот эта странная сила внезапно взмыла и сокрушительнолюбовно встретила птицу, прянувшую в ее гончарное кольцо, где ей не полагалось быть изначально. Дистанция, расстояние (расставание), пространство (даже возведенное в абсолют риторики) не являются стеной, преградой, преткновением. И не о преодолении. Тогда в какой раз мы принимаемся за изучение времени. Мы учимся времени, стягивающему края представлений, предзнания. Игла его, иногда золотая, а подчас платиновая, приятно холодит разгоряченный мозг. Мы еще не начали о поэзии, хотя перевернута едва ли не последняя страница покуда не утвердившей себя ни во вдохе, ни в выдохе книги. Я уверяю Вас, что давно говорю о поэзии Елены Фанайловой, перемещаясь от строки к строке, добавляя все больше элементов в градациях серого. Обострение угла зрения медленно и неподвластно инструкции. А также инструкции романтической поэзии. В отличие от поэзии зимней поры поэзия романтическая пытается убедить в том, что ее нет. А что есть? Продолжай дальше. При изучении времени его иглы ласково скользят в материи, не нуждающейся в целостности. Что ложно воспринимается как озарения. Попытаемся соединить (такова страсть бесконечно бессмысленных почему? ): озарения в действительности являются мельчайшими отверстиями (ктото произносит: откровениями, но я плохо слышу). Тогда, возникает фигура рисовальщика и его губы уверенно шепчут слово нить . Нить и время необыкновенно часто путают в свеем кукольном обиходе критика. Сфуматто Петербургского воздуха позвол
яет предположить, что здесь пишут все избыток материала при частичном отсутствии сформированного пространства. Поэтому то, что пишется всегда настоящее , и зимы не будет, даже если дети с повязками на глазах ее пророчат в автобусе. Тогда фигура рисовальщика исчезает. Но слово нить остается в воздухе. Мы возьмем ее в пальцы. Мы будем бережны и поостережемся невесомых и случайных, как сны о любви, порезов. Из конверта выпадет карта из колоды Таро, а следом записка: свитер связан из одной нити, во всяком случае такова идеология свитера. Дырки его есть топологические нюансы галлюцинации, отклонение прямой, не прерванной но настигающей и пересекающей самое себя. Зимой дыры начинают греть.
Вся поэзия состоит из одного слова. Это слово, как дыра или папоротник цветет только тогда, когда в ноздрях оседает карстом запах ментола. Отсюда поиски карты то есть логики. О логиках у Зенона. И не только у него, у Эшбери, например, или у меня самого. Итак, дохлая птица, картография, поэзия как карта (карст) исчезновения ее самой. Потому что, романтическая поэзия в отличие от поэзии зимы или поэзии странствующего в чугунных башмаках и с железными хлебами по лессовым горам пешехода (В. Кучерявкин), есть не что иное как нескончаемое желание убедить меня, будто она не главное, что есть нечто намного главнее и изначальнее. Но у нее нет сил, как нет никакого секрета. Слишком много полосующей алмазной пыли под кожей , чрезмерно ошибочна логика оптики для чудес (расположение и наклон осей), непомерно холодна половина луны зажатая во рту, не губами, нет, отнюдь зубами, именно по ним передается дрожь палки у слепых б голову. Все проходит. Все уже прошло. Наверное, лучше всего это происходит и проходит в чтении мы понимаем, что весь веер попыток указать на такое слово складывается в сундуки, равно как перья, птичьи скелеты, бабушкины склянки, знамена судьбы нас не удалось обмануть, и то сказать! Куда уж.
Но Боже мой , почему нам так грустно, когда смотрим вслед и видим удаляющуюся в холодный туман, на холмы, по глиняным дорогам некую фигурку. Как долго будет ее удерживать зрение?