Чтение онлайн

– В Чили, в Чили, – сказал Берлах. – Когда же он вернулся, твой человек, о котором не может быть и речи, будто он и есть Неле?

– В сорок пятом году.

– В Чили, в Чили, – сказал старик вновь. – Значит, ты не хочешь мне сказать, кого напоминает тебе эта фотография?

Хунгертобель помедлил с ответом. Вся эта история была очень неприятна для старого врача.

– Если я назову тебе имя, Ганс, ты заподозришь этого человека, – выдавил наконец он.

– Я его уже заподозрил, – ответил комиссар. Хунгертобель вздохнул.

– Вот видишь, Ганс, – сказал он, – этого я и боялся. Я бы не хотел этого, ты понимаешь? Я старый врач и не хотел бы причинить кому-либо зло. Твое подозрение беспочвенно. Нельзя же из-за одной фотографии сразу заподозрить человека, тем более что на ней почти не видно лица. Кроме того, он был в Чили, а это – факт.

– Что же он там делал? – спросил комиссар.

– Он руководил в Сантьяго клиникой, – сказал Хунгертобель.

– В Чили, в Чили, – повторил Берлах.

Действительно, сложный кроссворд, и его трудно решить. Самуэль прав, подозрение порочит человека и появляется не от добра.

– Ничто так не чернит человека, как подозрение, – продолжал он, – это уж я знаю точно, и я часто проклинал свою профессию. В этом плане нельзя распускаться. Но ведь мы уже заподозрили, и это подозрение внушил мне ты. Я верну его тебе, старый друг, если твое подозрение исчезнет; разве ты сможешь теперь отделаться от этого подозрения?

Хунгертобель сел на кровать больного и беспомощно посмотрел на комиссара. Солнце косыми лучами проникало через занавеси в палату. На улице был погожий день, каких было немало этой зимой.

– Я не могу, – произнес наконец врач в тишине палаты. – Я не могу отделаться от подозрения. Я знаю его хорошо. Учился вместе с ним, и он дважды был моим заместителем. Это он на фотографии. Вот и шрам от операции. Я знаю его, поскольку оперировал Эменбергера сам.

Хунгертобель снял с переносицы очки и положил их в правый верхний карман. Затем вытер со лба пот.

– Эменбергер? – спросил комиссар через некоторое время. – Так его зовут?

– Да, – отвечал Хунгертобель беспокойно. – Фриц Эменбергер.

– Врач?

– Врач.

– И живет в Швейцарии?

– Он владелец клиники в Зоненштайне, под Цюрихом, – ответил врач. – В тридцать втором году он эмигрировал в Германию, а оттуда в Чили. В сорок пятом вернулся и приобрел клинику. Один из самых дорогих госпиталей в Швейцарии, – добавил он тихо.

– Только для богатых?

– Только для очень богатых.

– Он хороший ученый, Самуэль? – спросил комиссар.

Хунгертобель помедлил.

– На этот вопрос трудно ответить, – сказал он. – Когда-то он был хорошим ученым; только мы не знаем, остался ли он таковым. Он работает методами, кажущимися нам сомнительными. Мы знаем о гормонах, на которых он специализировался, довольно мало. И, как всегда в областях, подлежащих завоеванию науки, часто ученые и шарлатаны, а иногда те и другие в одном лице, бродят в потемках. Что делать, Ганс? Эменбергера любят пациенты и верят в него как в бога. А это, как мне кажется, для таких богатых пациентов самое главное, без веры во что-либо далеко не уедешь, а особенно когда вас лечат гормонами. Так он добивается успеха, его обожают, и он зарабатывает свои деньги. Мы называем его «Наследным принцем».

Хунгертобель неожиданно замолчал, как будто раскаиваясь в том, что сказал прозвище Эменбергера.

– «Наследный принц». Почему именно эта кличка? – спросил Берлах.

– Клиника унаследовала состояние многих пациентов, – отвечал Хунгертобель неохотно. – Такая уж там мода.

– Итак, вам, врачам, это показалось странным! – сказал комиссар.

Оба молчали. В тишине висело что-то невысказанное, чего Хунгертобель так боялся.

– Ты не должен думать того, что думаешь, – сказал он в ужасе.

– Я только иду за твоими мыслями, – отвечал спокойно комиссар. – Будем точны. Пусть наш образ мыслей будет преступлением, даже в этом случае мы не должны его бояться. Мы ответственны только перед своей совестью и найдем в себе силы перепроверить наши мысли и, если окажемся не правы, отказаться от них. Давай, Самуэль, думать. Мы можем предположить, что Эменбергер при помощи методов, которые изучил в концлагере, заставляет своих пациентов завещать ему состояние, а затем их убивает.

– Нет! – горячо воскликнул Хунгертобель. – Нет! – и посмотрел беспомощно на Берлаха. – Мы не должны этого думать. Мы не звери! – воскликнул он вновь и взволнованно зашагал по комнате от стены к окну, от окна к стене. – Боже, – простонал врач, – что может быть ужасней этого часа?..

– Подозрение, – сказал старик в постели и затем непреклонно повторил: – Подозрение!

Хунгертобель остановился у постели больного.

– Забудем этот разговор, Ганс, – промолвил он. – Мы распустились. Иногда даешь волю своему буйному воображению. Он был в Чили, а не в Штутхофе, таким образом, наше подозрение утрачивает смысл.

– В Чили, в Чили, – сказал Берлах, и его глаза сверкнули, предвкушая приключение. Его тело вытянулось. Так он и лежал расслабленный, без движения, заложив руки за голову.

Когда Хунгертобель в дверях еще раз недоверчиво оглянулся на больного, комиссар уже спал.

АЛИБИ

На следующее утро в половине восьмого после завтрака старик, занимавшийся чтением объявлений, несколько удивился, когда вошел Хунгертобель. Обычно в это время Берлах засыпал вновь или, вытянувшись, отдыхал, положив голову на руки. Врачу показалось, что комиссар выглядел свежее, чем обычно, а его глаза сверкали былым блеском.