Чтение онлайн

Страх остался жить с ним, и всё же он чувствовал, что выздоравливает, и что голова кружится только из-за долгого лежания да из-за того, что он не бывает на воздухе. Температуры не было уже несколько дней, и он знал, что его скоро выпишут.

«Ты, главное, молчи, — писала ему Майракпак. — Все ждут от тебя, что ты станешь паясничать, а ты молчи, точно их никого и нет. Тебе надо перетерпеть какое-то время».

Он храбрился: «А что мне терпеть? Мы же с тобой договорились, что я переведусь в гуманитарный класс!»

Она спрашивала: «А ты уверен, что и там не будешь за клоуна?»

И это не было обидно ничуть. Они вместе решали задачку — как ему дальше жить. Мойра предостерегала: «Я даже не представляю, что будет, когда ты скажешь им, что это ты — Юджин».

Он тоже не представлял. Но это было само собой, что он скажет им: «Это я — Юджин». А потом будет отзываться только на Алексея. На Лёшу, в крайнем случае.

Она писала: «Не бойся ничего. Я буду следить, как у тебя всё пойдёт».

Он не представлял, как она будет следить. Но он целые дни был один и мог думать о чём хотел. И иногда он думал, что Майракпак, Мойра — и впрямь волшебница, невидимка, которая всюду будет теперь охранять его. Он и по ночам, когда падал и просыпался, сначала лежал, дрожа, приходил в себя какое-то время, а потом вспоминал, что на форуме есть Майракпак — и уже засыпал крепко, без снов, под мамино: «Теперь до утра не засну, до утра, у меня сон такой, прервать его — так ведь и пролежу до утра, ты моё наказание, где это видано, чтобы по ночам будить…»

Он не слышал её.

Бывают такие люди, которые громко кричат по ночам, сколько угодно.

К примеру, младенцы.

Мишку будили сначала Танька, потом Владька и Сашка. Они же всей семьёй спали в одной комнате. Впрочем, просыпался он не каждую ночь — спал крепко. Младенцы впадали в свой реактивный рёв не сразу, как с горы под откос. Они начинали с тихого побулькивания, со скрипения — и так брали разбег, набирали высоту — и вот уже однозвучный, выворачивающий тебя наизнанку крик заполняет всю комнату, а может, и весь подъезд. Но пока они только набирали громкость, только тянули своё «Эу-эу… кхи-кхи…» — казалось, что если уснуть чуть покрепче, поглубже спрятаться в сон, то никакого крика не будет.

Мишка нырял и задерживался на глубине, но его тянуло наверх, и тогда он слышал тихое: «Ши-ши-ши, все спят, тихо-тихо». И иногда это Танькино «Ши-ши-ши» было, Танька твердила младшей сестре мамины прибаутки: «Тих-тих-тих… Чух-чух-чух! Поезд едет, как хочу!» И уговаривала: «Маму не буди, мама устала».

Младенца иной раз удавалось зашикать, загухать, подсунуть ему тёплой воды в бутылочке, и он опять засыпал, так и не взяв разгона.

Сашка была уже в том возрасте, когда перестают просыпаться по ночам, чтобы поесть, и теперь она кричала оттого, что ей, видно, снилось что-то, а что — она ещё не могла рассказать.

Мишка ходил с мамой и Сашкой в поликлинику, у него как раз горло болело, и врач — та, что приходила всегда к маленькой Сашке — сказала про него маме:

— Ну, что я вас буду учить? Тёплое питьё, полоскание. Лекарств никаких назначать не нужно.

А Сашку она выстукивала долго и морщилась, и долго выписывала ей разные порошки, а потом вдруг взяла со шкафа резиновую кошку-пищалку и помахала ею перед Сашкой:

— Смотри-ка, что у меня есть!

Сашка хотела схватить кошку и промахнулась. Её рука пролетела мимо игрушки, а потом ещё и ещё раз. Руки Сашки двигались не как ей надо было, а сами по себе, и Сашка уже со злости начинала хныкать, когда врач сжалилась и вложила ей в ладони кошку.

— Вы с ней дома занимаетесь гимнастикой? — спросила она у мамы.

Мишка-то знал, что мама с Сашкой ещё как занимается. Но мама и ответить не успела, как врач сердито укорила её:

— Вы что, хотели бы, чтобы она у вас, как старший, выросла, без проблем? — и кивнула на Мишку.

С Мишкой-то всё было нормально. И с Танькой — более-менее. И с Владькой тоже. А Сашка — совсем другая. Это давно всем ясно было. И маме тоже. Но тут она совсем сникла. И тогда врач вдруг улыбнулась, погладила маму по руке и сказала:

— Да вы не горюйте, мамочка, выправится. И не такие с возрастом выправляются, видела я…

Дома, пока с Сашки снимали комбинезон, она по обыкновению стала поскрипывать — ей не нравилось одеваться и раздеваться, а когда с неё сняли рейтузы, оказалось, что по пути домой она успела наделать в памперс. Мама подхватила её, чтобы нести в ванную, и тут уж сестра заревела басом — она умела реветь на низких нотах, как бык, а не как маленькая девочка — и начала вырываться и со злостью толкать маму в грудь. Мама не удержалась и уронила её опять на диван — и вдруг принялась тормошить её и катать по дивану, и легко молотить кулачками по попке в памперсе, и по бокам, точно подушки взбивать.

— Выправишься, Сашка, — повторяла при этом мама, — думаешь, не выправишься, хитрюга! И не такие, как ты, выправляются!

Мишка глядел, стоя в дрерях, а мама, склонившаяся над диваном, не то плакала, не то смеялась — по её спине и по голосу было не понять. Но вот она подхватила Сашку на руки — та от неожиданности позабыла реветь и вырываться.

— Выравняешься, понятно тебе! Израстёшься, вот!

Мама уже кружилась с Сашкой по комнате, и Мишка видел теперь — она и не думает плакать. Да и как ему могло показаться… Она смеялась!

— Выправишься, и в школу пойдёшь, ещё и лучше Мишки станешь учиться! — убеждала она Сашку, а потом оглядывалась и подмигивала Мишке.

Сашка то ли понимала, о чём мама ей говорит, то ли нет, но она уже тоже смеялась и издавала раскатистое своё:

— А-га-а-га!

Мишка глядел на них, и внутри у него растекалась печаль оттого, что он вырос и не тянет его прыгать по комнате вместе с ними. Да ещё от того, что он думает — как там в лицее без него? И главное — как там Кирка.

Врач сказала ему — дня два на улицу не выходить.

Кирка писала эсэмэски: «Сейчас история. Катушкин выдернул из-под Котова стул», «Сейчас химия, у Ярдыкова пробирка лопнула», а в перемену звонила и говорила снова о какой-то ерунде — он после и вспомнить не мог, о чём, и спрашивала: «А что ты не звонишь?» — и он не знал, что бы он мог ей сказать. Его к ней тянуло, он хотел видеть её, но не представлял, о чём говорить по телефону. И тогда она снова звонила сама, и он слушал в трубке её смех, и ему казалось, что она долго молчала и собиралась с силами, чтобы потом кааак рассмеяться! Старалась она не зря — смех получался что надо. И Мишка понимал, что и в ответ надо смеяться — чему-нибудь, не важно, чему. И у него даже получилось, и потом ещё раз. Но всё равно её звонки вызывали беспокойство.