Чтение онлайн

И ещё один кивнул на детсадовца:

— Нам скорую вызвать надо. Вот, его бабушке.

Мишке сколько раз говорила мама, и отец говорил: если будут отнимать у тебя деньги, мобильник, много на одного — отдай, не противься. Главное — чтобы ты сам целый был, а мобильник другой купим.

Но Мишка знал — так, сразу ему мобильник не купят, надо будет ждать ещё какого-нибудь поступления денег. А самое главное было в том, что они говорили — им скорую вызвать. Для бабушки. Хотя всем ясно было, что они врут.

Скорую для больной бабушки вызывать — хорошо. Получалось, что плохое они прикрывают хорошим. И Мишку просто захлестнула нелепость происходящего. У него сейчас отнимают его вещь, прикрываясь заботой о ком-то, кого, может, и на свете-то нет.

И уж дрался он в тот раз так, как никогда в жизни не дрался. А драться-то он не умел. И он царапал ногтями лица и в перчатки впивался зубами, и бил головой, и ногами бил, дрыгался, когда свалили его и он встать не мог. Потом он уже не мог сопротивляться, и больно уже не было, только ощущение потери и безнадёжности, ощущение, что всё рушится. Так бывает, оказывается, когда твоё тело пытаются разрушить нарочно, и нарочно стараются, чтобы тебе больно было.

Он чувствовал, что у него шарят в карманах. Потом было очень тихо. Он и очнулся-то от тишины, от того, что было невероятно тихо, спокойно, бело. Падал пушистый снег, и его было много. Только вокруг места, где он лежал, снег только ещё прикрывал следы, только начинал засыпать пятна.

Мишка не понимал, его была кровь или чья-то. Потом понял, что и во рту у него тоже кровь, сплюнул красным и стал есть снег. В снегу он увидел знакомую синюю крышку от пластикового лотка. Присел, удивился, что лоток так и оставался закрытым. Он был цел, и внутри было жаркое. Поселковые разбили банку с морсом, вылили борщ и унесли фрукты. Пустая сумка виднелась в снегу поодаль.

Мишка медленно пошёл среди гаражей, понёс отцу мамино жаркое.

Когда он добрался до больницы, нужная дверь была уже заперта, и ещё одна дверь тоже была заперта. Сбоку Мишка увидел звонок, но испугался и не позвонил. И у него не было мобильника, чтобы сказать отцу, что он здесь, под окнами, он принёс жаркое!

Отцовская палата была на втором этаже, на стекле был приклеен большой номер «7», и Мишка бросался снежками, пока не попал один раз, и потом второй. На второй раз за стеклом появилось чьё-то неоформленное, непрорисованное лицо. А потом и отец выглянул в окно, в узкую форточку, и велел к первой двери идти — отец договорился, чтобы Мишке открыли.

Он не спросил, почему Мишка только жаркое принёс, и почему не позвонил по мобильнику, и где мама — вообще ничего не спрашивал.

Ночью Мишку рвало, и мама скорую вызвала, чтобы по тёмному городу ехать в больницу. Мишка лежал на длинных носилках головой вперёд и точно въезжал в ночные огни, всё кругом мелькало. Мама сидела с Владиком на руках и говорила кому-то растерянно:

— Уже трое из семьи будут в больнице лежать…

Но всех троих быстро выписали. Мишка с Танькой опять стали в школу ходить, а папа стал лежать на диване, и когда мамы не было, надо было выносить тазик, в который его рвало, и после этот тазик споласкивать. А главное, надо было, чтобы всегда было тихо.

Мишка слышал, как Владька говорил маме:

— Давай снова попросим, чтоб папу приняли на работу?

А она отвечала:

— Да куда же сейчас — на работу? Раньше наш папка никому не сгодился, а теперь он вот такой…

Мишка не разобрал, что мама сказала дальше. В её голосе было столько горечи, что он вообще перестал что-нибудь понимать. Только машинально отметил, что мама, оказывается, и с Владькой тоже ходила за папу просить— без него, Мишки. Потому что когда они вместе в мастерской были, Владька ничего и помнить не мог.

Мишка ощутил подобие ревности оттого, что это, оказывается, был не только его с мамой секрет. А он и без того чувствовал, как всё привычное рассыпается на кусочки — как тогда, за гаражами ему казалось, что его тело сейчас рассыплется и перестанет быть.

Теперь всё, казалось, вот-вот перестанет быть, и он в такие минуты мамины слова повторял про себя на разные лады: «Я буду служить тебе вечно, вечно…»

Он и сейчас иногда вспоминает — не часто, чтобы слова не потеряли своей волшебной силы. Он их про запас держит. А самое плохое ему уже почти не вспоминается. Только начнёт наплывать огромное пространство с редкими группками людей и незнакомый человек с необыкновенно добрым лицом скажет: «Здесь наша могила, а ваша — вот, рядом», — как Мишка сразу головой помотает и начнёт думать о чём-то обычном, что у всех есть. Быстрей, быстрей — вспомнит, какой диск он у Толика взял, игра-то не идёт без диска… Да только и об игре думать надо было осторожно, чтобы не вспомнилось о том, что за компьютером сидеть сколько хочешь ему разрешили только когда не стало отца. Прежде надо было каждый раз спрашивать, даже чтобы домашнее задание сделать.

После уже мама разбирала в кухне бумаги, исчерканные тетради и распечатки, тоже исчерканные кое-как поверх аккуратных строчек.

— Это папины работы. Папины конспекты. И вот контрольная, так и не сдали… — говорила она им троим, сидевшим молча. А что-то она откладывала в стороны и объясняла:

— Это я ему писала. И это… Вот, это всё можно выбросить…

И было странно: если живой человек что-то писал, то можно выбросить, не дав никому прочитать. А если человек уже умер, то написанное приобретало особую ценность и все бумаги надо было запихивать в этажерку, и уминать, чтобы они не топорщились в разные стороны.

И тут мама перебила его мысли — сказала, что он может садиться за компьютер, когда ему будет нужно. А до этого он мог только у Борьки Сомова или ещё у кого-то из ребят поиграть немного, но нельзя было даже самому выбрать игру.

Мишкины родители использовали компьютер как печатную машинку, ну и для выхода в Интернет, им мало что было нужно, и Мишка теперь говорил маме, что ещё купить, писал на листочке, и мама всё покупала, не переспрашивая. И когда он открыл корпус, чтобы добавить оперативной памяти, мама тоже ничего не сказала, только заглянула вовнутрь с интересом. И он знал, что, само собой, он ничего не сломает, и было удивительно — что берёшь и делаешь именно то, что нужно, и никто не мешает тебе. Так удивительно, просто до этой затычки в груди, которая мешает тебе дышать.

У Мишки появлялась иногда… затычка. Как будто без причины. Мама про отца говорила, что он самый необыкновенный человек, которого она знала, и Мишку просто раздирало от желания узнать, что в его отце было такого особенного. Он теперь винил себя за то, что слыхал от отца в основном придирки и замечания. Что-то в Мишке не так было, если самый лучший, самый умный на свете человек не говорил с ним так, как всегда говорит мама. Потеря чего-то, чего он так и не узнал, была с Мишкой теперь всюду. Он думал о себе: «Я олух, я совсем никудышний человек», — хотя у него вдруг появилось много тем в разговорах и его все слушали.