Чтение онлайн

Время за работой шло быстро. Казалось — только позавтракал, а уже смеркается. Понятно, дни короткие, но за работой часы просто летели.

Понемногу снег начал таять, появились проплешины. Земля стала влажной, тут и там появились озерца подтаявшей воды. По дороге нельзя было пройти вовсе — можно было увязнуть. И в лесу делать нечего — грязь несусветная.

Хорошо, что Саша заранее натаскал во двор чурбанов и теперь за калитку не выходил, колол их на поленья и складывал в поленницу — всё какое-то занятие для рук и тела.

Олеся, видя хозяйственную активность Саши, нарадоваться на него не могла.

— Ты прямо как мой отец. Тот на месте не сидел, — как-то сказала она ему. — Я думала, городские ленивые. Что после работы в квартире делать? Лежи на диване и читай газету. Не жизнь, а рай.

— Это издалека так кажется, — парировал Саша. — Сама попробуешь — узнаешь.

— А расскажи — как там, в городе? — однажды подсела к нему Олеся. — Я дальше Пинска не была. Да и Пинск-то невелик, почти все дома деревянные, в два этажа.

И Саша начал рассказывать о метро. Незаметно увлёкся, описал на память самые интересные станции. Потом рассказал про ВДНХ — какой он помнил её по детству. Это уж потом, в лихие 90-е, выставка коммерционализировалась. А ещё он помнил павильон «Космос» с ракетой перед ним, самолёт на площади, фонтаны. Он описывал широкие улицы, трамваи и троллейбусы.

Олеся слушала как заворожённая, приоткрыв рот.

— Как я завидую москвичам! — воскликнула она. — Живут там и не замечают такой красоты вокруг, привыкли!

— В общем-то, да.

— А в чём ходят женщины? — внезапно поинтересовалась девушка.

Вопрос поставил Сашу в тупик. В чём ходили, какая была мода до войны, он не знал. А рассказывать про современную моду — глупо. Сейчас женщины больше ходят в брюках, в топиках с голым пупком, а в пупке колечко — пирсинг. Не про пирсинг же или про татуировки ей рассказывать?

Тату у девушек Саша не любил. На Западе это увлечение от рокеров пошло, а у нас как-то о зеках напоминало.

— Ты чего замолчал? — поинтересовалась Олеся.

— Ты знаешь, Олеся, припомнить не могу. Плащи, платья, блузки и юбки.

— Понятно, что не голые! А фасоны?

— Олеся, уволь, не по моей это части.

— А девушки у тебя до войны были?

— Была одна — расстались.

— Ты её бросил?

— Сама ушла, нашла лучше.

— Вот дура!

— Нашла богаче.

— Не может быть — чтобы из-за денег?

— Очень даже может. Вон — из-за денег люди Родину предают, друзей, отца с матерью. Разве не так?

— Слышала. Саш, я никогда тебя не предам — ни за какие деньги! Веришь?

— Верю, — Саша обнял Олесю.

Так они и уснули. Девушка ли его растревожила, или память сама как-то пробудилась, только всю ночь снились ему сны о Москве, о метро, о друзьях.

Проснулся он с хорошим настроением. Но как увидел избу, в которой спал, сразу вспомнил, какой сейчас год, и хорошее настроение мигом улетучилось. Не то чтобы Саша трудностей боялся — нет, просто он был человеком своего времени. Привык к мобильному телефону, компьютеру, телевизору, тёплой воде из-под крана. И к мирной жизни. Отработал смену — можешь с девушками гулять, пиво пить с друзьями, обсуждая постоянные провалы российской сборной по футболу.

А в этом времени? В любую минуту могут заявиться полицаи или немцы, и придётся или стрелять, или убегать — документов-то у него нет. Да и сам он — как будто бы есть, и в то же время его как будто и нет. И любой гадёныш — вроде предателя полицейского — может его убить. Как-то несправедливо это, не по правилам.

Через три недели земля подсохла. По дороге идти было ещё рано, а по лесу — вполне можно. Там дёрн, высохшая прошлогодняя трава да опавшая хвоя землю укрывали. Передвигаться вполне можно.

И Саша начал планировать первый выход. Перво-наперво на железнодорожную станцию наведаться надо. Во время распутицы немцам по дорогам передвигаться не с руки. А на железной дороге жизнь никогда не замирает. Поезда идут днём и ночью, в жару и в холод, в сушь и распутицу. Вот и надо им кровь пустить. Железная дорога — это как сосуды кровяные у человека.

Закупори сосуд тромбом — орган не умрёт, потому как другие сосуды-коллатерали есть. Так ведь и он во вражеском тылу не один. Есть партизаны, подполье, армейские диверсанты наверняка. Да и простые граждане саботируют как могут. Власть-то немецкая — она в городах, на дорогах. А в глубинке, в некоторых деревнях немцев живьём ещё не видели.

С утра Саша хорошо поел, чтобы не нести с собой продукты, закинул за плечо немецкий карабин и отправился к железной дороге. Для начала он решил понаблюдать за движением, может, умная мысль в голову придёт.

Он добрался до двухпутки и влез на дерево. Хоть и небольшая высота, метра четыре, а видно лучше.

От дерева, на котором он сидел, вправо тянулся путь прямой, шедший на затяжной подъём. Вдали, на перегибе пути, маячил часовой.

Через четверть часа послышалось пыхтение паровоза и перестук колёс. На подъём шёл поезд. Впереди паровоза катилась платформа, обложенная мешками с песком. Спереди — амбразура, торчит ствол пулемёта. На платформе во весь рост стоял немец и играл на губной гармошке.

Нагловатый вид немца задел Сашу за живое. А может, врага давно живьём не видел?

Он передёрнул затвор карабина, взял немца на мушку, повёл стволом вперёд, делая упреждение, и нажал на спуск. Раздался не выстрел, а щелчок. Осечка. Саша вновь медленно передёрнул затвор, поймал в руку патрон. Капсюль был наколот, стало быть, карабин исправен. Он прицелился ещё раз, пока паровоз не успел протолкнуть платформу вперёд, снова нажал на спуск — и снова осечка!

Саша выматерился. Ещё хорошо, что сейчас, а не при встрече с немцами нос к носу.