Подводные волки
Шрифт:
– А завод? – теребил меня дед узловатой ладонью.
– Какой завод?
– Ну, как же! – заволновался он. – Завод по производству комбайнов. Ведь за первые шесть лет выпустил сорок тысяч единиц сельхозтехники – почитай всю страну обеспечил комбайнами! А в тридцать седьмом его по приказу Сталина переориентировали на выпуск самолетов…
«Ах, вот ты о чем!» – вздыхая, я отвел взгляд, словно дед способен был узреть мой стыд за происходящее в новейшей России. И, собравшись духом, признался:
– Нет твоего завода, дед. Ни комбайнового, ни авиационного. И многих других заводов ты больше не отыщешь на карте Саратова. Обанкротили, а по-русски говоря, разворовали, выгнали на улицу рабочих и навсегда закрыли; а то, что они когда-то выпускали, теперь покупают за кордоном.
– Не понимаю… Там же люди трудились круглосуточно! В середине войны немец три четверти площадей разбомбил, так рабочие под открытым небом вкалывали – тринадцать тысяч истребителей выпустили! Что же вы натворили-то?! Да за это же… – Он вдруг сник, закашлялся, схватился за грудь и прохрипел: – Там… в углу… пресная вода…
Подскочив, я осторожно переместился к крану, подставил под тонкую струйку ладони и, аккуратно держа их перед собой, вернулся к кровати.
– Пей…
Смочив горло, дед снова упал на подушки и с нескрываемым возмущением спросил:
– Ладно, бог судья саратовским градоначальникам. Но как же вы допустили, что на нашем архипелаге столько лет действует секретная база фашистов?
– Дед, ты ведь не хуже меня знаешь, насколько немцы аккуратны и как они умеют хранить тайны.
– Это верно. Тогда расскажи мне, какая сейчас жизнь там – наверху? С коммунизмом, стало быть, не вышло?…
Эх, дед, дед… Наличие секретной нацистской базы на территории бывшего Советского Союза – это крохотная песчинка в пустыне бессмыслицы, происходящей на нашей многострадальной Родине. О чем же тебе рассказать-то? Поведать о том, что нет больше той страны, за которую ты проливал кровь на двух войнах? О нищете, в которой живет простой российский народ? О полнейшей бездуховности, коррупции и подлости, пронизавшей сверху донизу власть? Или о кучке негодяев, разворовавших и распродавших некогда богатейшее государство?…
Нет, пожалуй, не стану я выливать эти откровения. Даст бог, сам обо всем узнаешь. А не даст – так и не надо. Не всякая правда лечит. Некоторая способна убить.
– Понимаешь, дед, – осторожно уклоняюсь от прямого ответа, – людей прежде всего портят деньги. Так что народ в нашей стране в основном хороший…
Он опять заходится в тяжелом кашле. Я бегу за водой и пою его из своих ладоней.
– Все… видать, последние часы доживаю… – хрипит и клокочет воздух в его груди.
– Да поживешь еще, – обняв, прижимаю к груди его седую голову. – Вот выберемся из этой проклятой норы и поедем сначала в Саратов – в твои родные места; потом ко мне – в Подмосковье. Пора тебе пожить по-человечески. Уж кто-кто, а ты это заслужил!
Глава одиннадцатая
– Это правда? – переспрашивает старик дрожащим шепотом.
Я только что сообщил о его частичной реабилитации в 1955 году и о полной в 93-м. О возвращении честного имени, всех боевых наград, а также офицерского звания.
– Правда.
Он благодарно сжал мое запястье.
– Ты вот что, Женя… Кажется, ты сильно расстроен из-за своего товарища. Он жив?
– Был жив, когда по приказу какого-то зловредного типа его уносили в правый коридор.
– Тип с высоким лбом, похожий на профессора?
– Точно.
– Плохо дело.
– Почему?
– Видать, вы многих подстрелили, коль паук Рашер уволок к себе пленного.
– Рашер? Где-то я слышал эту фамилию.
– Зигмунд Рашер – эсэсовский врач из концлагеря Дахау. Подонок, отправивший на тот свет сотни пленных. В лагере я с ним впервые и повстречался.
«Точно! – припомнил я разговор с Горчаковым. – Шеф тогда обмолвился о бесчеловечных экспериментах этого злодея».
– А мне говорили, будто в конце войны его расстреляли.
– Жив, сволочь, и здравствует. Немцы – мастаки на всякого рода постановки.
Это верно. Вот и базу на советском архипелаге втихаря отгрохали. И кто знает, сколько подобных баз разбросано по шхерам и фиордам нашего Севера?…
– Как ты прознал, что я здесь? – привстал дед на локтях.
– Ты же сам написал письмо и вложил его в герметичную фляжку.
– Да, было дело. Нашел на камбузе лист бумаги, выпросил у кока карандаш, украл у механиков флягу. Потом сочинил письмо, закупорил его воском и в надежде на чудо сунул в шпигат легкого корпуса подлодки.
– Оно свершилось, дед; субмарина вышла из базы, и фляжку вытянуло потоком воды наружу. Вскоре ее обнаружили полярники с одного из островов архипелага.
Старик силился что-то сказать, но из коридора донесся топот, лязгнул засов, в открывшийся дверной проем ворвался тусклый свет коридорной лампы. Трое пожилых немецких матросов занесли в карцер и бросили на каменный пол Маринина. Он был без гидрокостюма, но в своем шерстяном белье, местами обильно пропитанном кровью.
– Володя! – потащил я его на свободную кровать.
– Все нормально, товарищ капитан второго ранга, – мямлил старлей. – Все нормально…
Он был очень слаб. Я торопливо осмотрел его, пока дверь не прищемила узкий луч света.
– Сколько взяли крови?
– Прилично. Около литра.
Это много даже для абсолютно здорового человека, а Маринин ранен. Прежде чем дверь со скрипом прикрылась, я успел заметить настоящий резиновый жгут, стягивающий раненое бедро.
Бухнул засов, и карцер снова погрузился во мрак.
– Допрашивали? – спросил я сочувственно, накрывая напарника каким-то тряпьем.